Новости проекта «Исторические Материалы»
Органы власти, направление

Tue, 16 Oct 2018 13:32:03 +0000
Письмо Н. И. Бухарина И. В. Сталину (дополнение к письму) «...Жалко гибнущей чести революционера и связанной с ней жизни»

15 декабря 1936 г.

Тов. И. В. Сталину.
Лично.

Дорогой тов. Сталин,

Сегодняшняя статья в «Правде» (а все знают, что означают такие статьи) уже исходит из «доказанности» неслыханно тяжких обвинений против лидеров правых (и, очевидно, в том числе и меня).

Эта статья меня прямо свалила.

Нужно сказать, что и на Пленуме ЦК, и на очных ставках, когда на меня обрушивались чудовищные обвинения, мне казалось, что о мою голову рвутся бомбы, а я остаюсь, каким-то чудом, цел. Иногда мне представлялось, что всё это происходит не со мной, а в каком-то кинематографе — до того трагически нелепым, просто невозможным ощущал я каждое обвинение. Здесь просто нет слов человеческих, чтобы выразить всё то.

Нужно сказать, что прошлое у меня изрядно выветрилось из памяти: я жил последние годы совсем другими эмоциями и мыслями, и как мне ни отравляли жизнь некоторые люди, особенно меня любящие, я захвачен был могучим потоком творчества и отражал это во всей своей работе. Я поэтому не мог и вспомнить ряда фактов. А вот потом только вспомнил.

Вот, например, очная ставка с Куликовым. Куликов утверждал, что мы вместе хотели «сманеврировать», а они выскочили раньше, почему я «обиделся». Я смутно вспомнил, что отход их был 1) и неожиданен. и что они 2) (Угланов плюс Куликов) демонстративно отмежевались от меня. Куликов это решительно отрицал.

Но вот я за эти дни раздобыл «Правду» 1929 года. Там, в № от 18 ноября 1929 г., стр. 2, в конце заявления Угланова — Куликова говорится:

«Перед нами встаёт вопрос: что дальше? Быть ли на отлёте от партии и рабочего класса и поддерживать тт. Бухарина. Рыкова и Томского или идти в ногу со всей партией? Мы считаем нужным быть вместе с партией и рабочим классом и победоносно бороться за социалистическое строительство.

Н. Угланов.

Е. Куликов».

Эта нарочитая, персональная форма, демонстрация отмежёвки, противопоставление Бухарина и т. д. рабочему классу и партии тогда (разумеется, не теперь!) произвела на меня такое впечатление, что сформировалось мнение: подальше от Угланова! Вот как было дело в действительности, и можно установить точно, что с той поры между мной — с одной стороны, и Углановым и его людьми — с другой, наступила почти полная размычка. Ну как же можно тут допустить, что после того, как порвались отношения, после подачи мной заявления, во время случайной уличной встречи, через сравнительно большой промежуток времени и после ругательного напора со стороны Куликова (публично от меня отрекшегося, да ещё в какой форме), да ещё при наличии горького осадка против Куликова, я говорил о... терроре! (У меня, Коба, глаза лезут на лоб от одного того, что я вынужден оправдываться по таким пунктам.) Это же сказки для детей!

Или то, что Куликов говорил о рютинской платформе. Ведь сам Куликов говорил, что видел меня последний раз весной 1932 года. А дата рютинской платформы — более поздняя. Как же он мог что-либо слыхать о ней от меня? А ведь он так говорил!

А я тогда не сообразил (вообще у меня из-за мучений ослабела память и замедлилась сообразительность — мне нужно больше времени, чтобы распутывать клеветнические узлы). Вообще, разве не нелепо думать, что я, считавшийся идеологическим лидером и специалистом по писанью, нуждался в чужих платформах и в Рютине, если бы я вообще в платформах тогда нуждался??!

Последний раз я видел Угланова после долгого перерыва перед отъездом в отпуск летом 1932 года. Ни о какой платформе не было речи. Я боялся, что Угланов начнет шебаршить, снова махать руками и т. д. Я боялся, что это возможное шебаршенье опрокинется и на нас, что и меня будут обвинять в нелояльности к партии. Поэтому я пошёл к Угланову и настаивал на полной лояльности. Угланов согласился. Это я хорошо помню. А потом что-то у них, очевидно, изменилось. Но об этом я не знаю. И всё это для меня представляет уже загадку. Не исключаю того, что Угланов мог «для авторитета», лживо пускать в оборот и моё имя, ибо он — почти невменяемый (из-за болезни) человек (а вовсе не скала). Но я тут абсолютно ни при чём, как ни при чём и в соответствующей «работе» Слепкова и К°, которую он, очевидно, повёл, несмотря на своё мне заявление о согласии с партией.

Всё это я мог бы сказать на ставке с Куликовым, да не нашёлся. А ведь здесь есть над чем задуматься.

Но я откровенно скажу: я многого просто не понимаю. Я понимаю поведение троцкистов, включая Пятакова, Сосновского. Это — тактика, столь же изощрённая (но другая), как и в 1928 г., когда Пятаков «душевно» разговаривал и сейчас же сообщал (я не против этого, но форма, но форма!). Теперь он кается и тут же по сему случаю топит невинного (на тебе, сволочь; думал, что будешь работать, а тебе за отход от всякой оппозиции я камень смертный навешу). Я ушам не верил, когда Сосновский даже детали придумывал (только с запиской просчитался!). Но, повторяю, всё это понятно более или менее.

Что мне не понятно — это Куликовы, Котовы и т. д. Я говорю только о себе. Но всё же не могу не сказать, что, когда говорят, будто Котов утверждает, что Рыков торопил его с террористическим] актом, — ну, знаешь, я никогда не поверю, хоть теши на моей голове осиновый кол.

Вспоминаю один случай, относящийся, кажется, к [19]30 году. Однажды ко мне заявился с провокационными разговорами некий Ванька Коротков, бывший с[оциалист]- р[еволюционер], каторжанин. Я изругал его и заявил, что позвоню в ГПУ. Он быстро ушёл. Сообщать я не сообщал по той простой причине, что хорошо знал о его работе в ГПУ. А знал я опять-таки по очень простой причине: я и Дзержинский были его партийными крёстными отцами; мы вводили его в партию, а затем в ГПУ, я вместе с ним «разлагал» эсеров и т. д. После этого посещения (я, между прочим, знал — не помню от кого, что Коротков этот вращается в углановской среде, и что он имел какое-то касательство и к заявлению Угланов — Куликов) Коротков «пропал».

Мне иногда приходит в голову: а что если и сейчас есть этакий старатель? Почему бы ему не быть? Да ещё в такой атмосфере! Да ещё при условии, когда ответственнейшие работники партии говорят обо мне как об уже виновном! Да при условии, когда обвинение выставлено и другими, и распубликовано? Да когда этой ценой обвиняемые могут пытаться создавать себе видимость «искренности до конца»? (Как у Сосновского: ни концлагерь, ни Кабарда, ни человеческое отношение к нему, ни постановление ПБ о нём — его не заставили раскаяться по существу, а вот арест прояснил его разум в одну ночь, а «искренность» его «доказуется» тем, что даже Бухарина, столь человечно к нему относившегося, он «во имя партии» «разоблачает»! И с каким спокойствием! Его прямо не узнать было по сравнению с тем измученным Сосновским, который приходил в редакцию, когда получил от меня записку...).

Но у меня ограниченные данные. А у тебя — все или могут быть все. Тебе виднее...

Теперь, после статьи в «Правде», я политически убит. Это уже такой градус, когда все тускнеет. Уверен, что когда-нибудь и ты увидишь, что здесь была сделана вами ошибка. Ещё раз говорю тебе: у меня нет никакой злобы: такова проклятая полоса. Но, тем не менее, жалко гибнущей чести революционера и связанной с ней жизни. Ведь ты понимаешь, что политическая смерть — это всё. Нет слов, чтоб выразить всю муку от ложных обвинений, оскорблений, всего позора, от которого до абсолютного отчаянья — один маленький шаг.

Что мне теперь делать? Я забился в комнату, не могу видеть людей, никуда не выхожу. Родные — в отчаянии. Я — в отчаянии, ибо почти бессилен бороться с клеветой, которая со всех сторон душит. Я надеялся, что ты всё же имеешь на руках то добавочное, что меня хорошо знаешь. Я думал, что ты знаешь меня больше, чем других, и что при всей правильности общей нормы недоверия этот момент войдет в качестве какой-то слагаемой величины в общую оценку. Но вышло, видно, так, что враждебные мне силы действуют, а я ведь и ответить на всё не могу, ибо не знаю, а если отвечаю, то в сверхударном порядке (как на очной ставке). В газетах, стало быть, «началось» уже до конца дела. Чем же жить, скажи?

Ведь, у тебя, вероятно, такое представление: пусть и то Бухарин будет благодарен, что с ним цацкаются — всё же он, по-видимому, во многом виноват. Ну а если Мехлис переборщит — не беда. Да и чего особенно жалеть-то?

А на самом деле всё не так. Я верой и правдой работал. И с душой. И с увлечением. В людях плохо разбирался — верно. Это мой порок. Но сражался за партию. Приобрёл ненависть врагов (потому парижские фашисты-троцкисты — ведь это же факт! — хотели мне мстить).

За границей звали — «философ сталинизма». Изжил, надеюсь, самые глубокие основы своих ошибок. Много натерпелся, передумал горы. И всё же падаю под ударами такой рассчитанной и организованной клеветы, что даже самые светлые умы партии, которым я так предан теперь, карают за не совершённые преступления.

Ты сказал на пленуме: «Бухарин бьёт здесь на искренность».

Ты ошибаешься: я ни на что не «бью».

Я в таком душевном состоянии, что это уже только полубытие. Я думаю уже в категориях, которые пишутся с большой буквы, о последних, предельных величинах работы, чести, жизни, смерти.

Погибаю из-за подлецов, из-за сволочи людской, из-за омерзительных злодеев.

Твой Н. БУХАРИН.
15 декабря 1936 года.
Москва.

 

Резолюция Сталина:

Тов. Мехлису. Вопрос о бывших правых (Рыков, Бухарин) отложен до следующего Пленума ЦК. Следовательно, надо прекратить ругань по адресу Бухарина (и Рыкова) до решения вопроса. Не требуется большого ума, чтобы понять эту элементарную истину. И. Cт.
Впечатано на левом поле в верху л. 24.

 

Ф. 17. Oп. 171. Д. 262. Л. 17-23. Чистовой автограф.
Написано фиолетовыми чернилами на половинках писчей бумаги.

 

Направление: 
Датировка: 
1938.12.15
Период: 
1936
Метки: 
Источник: 
Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года: Документы и материалы. Москва. РОССПЭН. 2017
Архив: 
РГАСПИ. Ф. 17. Oп. 171. Д. 262. Л. 24-27. Машинописная копия (1-й экз.)

Mon, 15 Oct 2018 11:32:40 +0000
Письмо Н. И. Бухарина И. В. Сталину и членам Политбюро ЦК ВКП(б) с протестом против публикации в газете «Правда» обвинительной статьи в адрес бывших лидеров правой оппозиции

15 декабря 1936 г.

Тов. И. В. Сталину.
Членам ПБ ПК ВКП(б).

Дорогие товарищи!

Сегодня в «Правде» появилась отрицательная статья, в коей бывшие лидеры правой оппозиции (а, следовательно, очевидно, и я, Бухарин) обвиняются в том, что они шли рука об руку с троцкистами и диверсантами, Гестапо и т. д.

Сим я ещё и ещё раз заявляю:

1. Ни словом, ни делом, ни помышлением я не имел и не имею ничего общего ни с какими террористами каких бы то ни было мастей. Я считаю чудовищным даже намёк на такое обвинение. Все последние годы я верой и правдой служил партии.

2. При всех и всяких обстоятельствах, всюду и везде, я буду настаивать на своей полной и абсолютной невиновности, сколько бы клеветников ни выступало против меня со своими клеветническими показаниями и как бы они ни прикрывали эту клевету «благородными» побуждениями.

С коммунистическим] прив[етом].

Н. БУХАРИН

П[ост] С[криптум]. Во время очной ставки, когда присутствовали члены ПБ, я позабыл свои записи о показаниях Куликова и др. на столе, в зале заседания.
15 дек[абря] 1936 года. Москва.

Ф. 17. Oп. 171. Д. 262. Л. 29. Чистовой автограф.
Написано фиолетовыми чернилами на половинках писчей бумаги; Ф. 329. On. 2. Д. 6. Л. 82.
Черновой автограф.

 

Направление: 
Государство: 
Датировка: 
1936.12.15
Период: 
1936
Метки: 
Источник: 
Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года: Документы и материалы. Москва. РОССПЭН. 2017
Архив: 
РГАСПИ. Ф. 17. On. 171. Д. 262. Л. 30. Машинописная копия (1-й экз.)

Mon, 15 Oct 2018 11:07:27 +0000
Письмо Н. И. Бухарина членам Политбюро ЦК ВКП(б), секретарю ЦК Н. И. Ежову с опровержением «троцкистской клеветы»

[8 декабря 1936 г.]

Строго секретно

Тов. тов. СТАЛИНУ. МОЛОТОВУ. КАГАНОВИЧУ. ВОРОШИЛОВУ.
ОРДЖОНИКИДЗЕ. МИКОЯНУ. АНДРЕЕВУ. ЕЖОВУ. КАЛИНИНУ

Дорогие товарищи!

После вчера мной услышанного от троцкистских негодяев, я всю ночь размышлял над этим. В результате я нашёл безусловное, категорическое и убедительнейшее опровержение всей троцкистской клеветы против меня (Сосновский, Пятаков, Зиновьев, Каменев, Рейнгольд и все возможные другие троцкистские клеветники).

1. Исходный пункт моих рассуждений.

Исходным и определяющим пунктом является здесь следующий факт, абсолютно устойчивый и бесспорный.

После ареста К. Радека ко мне (на Сходне) заявлялась его жена, Роза Маврикиевна, просила написать Сталину, умоляла от имени Радека, чтоб Сталин сам следил за делом, и заявила между прочим:

«Карл сказал мне перед уводом: “Передай Николаю (т. е. мне, Бух[арину]), чтоб он не верил никаким оговорам против меня. Я перед партией чист, как слеза”».

Я, между прочим, тогда же действительно написал т. Сталину, что стояло в связи с посещением Розы Радек, и с систематическими постоянными прежними разговорами Радека, долженствовавшими убедить меня в его полной партийности и преданности партийному руководству.

Этот факт посещения меня Розой Радек, последние слова Радека перед арестом, обращённые ко мне, имеют совершенно исключительное значение для всей оценки показаний троцкистов, и я крайне сожалею, что они выступили передо мной во всём их значении только прошедшей ночью. Но «лучше поздно, чем никогда».

Итак, зафиксируем, прежде всего, факт этих слов.

2. Что означает этот факт прежде всего.

Этот факт означает, прежде всего, следующее:

1.  Радек хочет, чтобы Бухарин заступался за него, Радека, перед Сталиным и другими (о чём Роза Радек прямо просила);

2. Радек дополнительно, в качестве своего последнего слова Бухарину, стремится доказать свою преданность партии;

3.  Радек, следовательно, исходит из полной убеждённости в безусловной партийности Бухарина, стараясь укрепить в Бухарине веру в то, что сам Радек невиновен.

Другими словами: Радек для себя самого не только не считает Бухарина каким-то членом или участником троцкистских конспираций, а, наоборот, исходит из абсолютной искренности Бухарина в отношении к партии, из его глубокой партийности.

3. Показания Сосновского и Пятакова.

Негодяй Сосновский показывал, что он узнал о моём, якобы, соучастии в троцкистских конспирациях от Радека в первую очередь.

В свете предыдущего надо анализировать и эти показания. Тут могут быть два варианта.

Предположение I. Радек. исходя из каких-либо соображений, нарочно и лживо говорил Сосновскому, что я — сторонник ихних дел.

Это предположение невероятно, ибо Радек тем самым, толкая Сосновского на встречу со мной, подвергал бы его опасности быстрого разоблачения, ибо Радек-то знал другое.

Но предположим это невероятное.

Тогда получается, что для троцкистского генерала Радека, я — в действительности партиец, а для троцкистского рядового, я — троцкистский генерал.

Положение явно немыслимое, и явно вздорное.

Предположение II. Радек ничего о моём, якобы, троцкизме не говорил Сосновскому. Тогда, значит, Сосновский всё это выдумал.

Таким образом, показания Сосновского падают.

Но, то же относится и к показаниям Пятакова.

Каким образом Пятаков мог считать меня соучастником троцкистов, а Радек об этом не знать и быть убеждённым в моей партийности? Это, тем более, что если вспомнить прошлые годы, то Радек с Пятаковым не раз выступали с «партийными» заявлениями совместно, за обеими подписями (например, на одном из пленумов, когда разбиралось дело А. П. Смирнова). Если Радек виновен (а я исхожу всё время из этого предположения, в связи с заявлением тов. Сталина на пленуме ЦК), то он, разумеется, был связан с Пятаковым (да и Пятаков это показывал на очной ставке). Следовательно, получается явный вздор: Радек убеждён по существу и в действительности в моей партийности, а Пятаков со мной вместе действует. Ясно, что и здесь всё построено на сознательной изощрённой лжи, лжи продуманной и, с точки зрения троцкистских мерзавцев, целесообразной.

4. Первые ласточки Зиновьева — Каменева.

Но мне кажется, что вся эта аргументация может быть продолжена и дальше, не теряя ни капли своей доказательной силы. В самом деле,

1) если Радек — участник троцкистского «запасного центра», которому передоверялись все гнусные дела,

2) если Бухарин, как утверждали Каменев и Зиновьев, являлся их соучастником, то отсюда вытекает, что Радек должен был обязательно знать, что Бухарин — соучастник преступлений.

Но так как Радек в действительности и для себя знает противоположное, то отсюда вытекает, что показания Зиновьева — Каменева точно так же являются сознательной ложью.

5. Дальнейшие следствия.

Но отсюда же вытекает следующее:

что бы ни говорили теперь и сам Радек. и его возможные друзья против меня, всё это падает с самого начала, как явная ложь, сконструированная для уничтожения своего врага.

* * *

Общее заключение: Вся цепочка показаний троцкистов против меня рушится.

Необязательные размышления: Я лично теперь убеждён в том, что у троцкистов был сознательный метод вредительства: заодно уничтожить кое-кого из преданных партии людей. Ибо иначе трудно объяснить побудительные мотивы их клевет. А что это клевета — теперь уж не подлежит никакому сомнению. С другой стороны, понятно, что если ряду допрашиваемых даются показания такого рода, то неизбежно крупные банкноты клеветы получают поддержку и в клевете меньших купюр.

* * *

Горячо благодарю товарищей за личное присутствие при очных ставках и за то внимание, которое они обнаружили к тяжкому положению, создавшемуся для меня благодаря клевете мерзавцев.

С комм. приветом Н. Бухарин

Резолюция Сталина:

Если не разослано по адресам, надо разослать. И. Cт.
Автограф. Написано поверх текста рукописи документа зелёным карандашом.

Пометы:

Л. 121. В нижнем левом углу простым карандашом: (8.XII. 1936г.)
Л. 122. В нижнем левом углу простым карандашом: Разослано по указанным адресам 9/XII.36 г.
Ф. 17. On. 171. Д. 260. Л. 122-128. Чистовой автограф.
Написано фиолетовыми чернилами на половинках писчей бумаги.

 

Направление: 
Государство: 
Датировка: 
1936.12.08
Период: 
1936
Метки: 
Источник: 
Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года: Документы и материалы. Москва. РОССПЭН. 2017
Архив: 
РГАСПИ. Ф. 17. On. 171. Д. 260.Л. 117-121. Машинописная копия (1-й экз.)

Thu, 11 Oct 2018 13:54:09 +0000
Протокол очной ставки между Н. И. Бухариным и Ю. Л. Пятаковым в ЦК ВКП(б)

[Стенограмма очной ставки между Пятаковым и Бухариным в ЦК ВКГ1(б) от 7.XII.1936 г.]

7 декабря 1936 г.

ЕЖОВ. В своих показаниях, данных вами в течение трёх допросов, вы показали относительно состава так называемого запасного центра, куда вы входили, и относительно блока с правыми. Вы это подтверждаете?

ПЯТАКОВ. Подтверждаю.

ЕЖОВ. Нельзя ли рассказать нам кратко, главным образом касаясь фактической стороны, с кем из правых непосредственно вы лично поддерживали связь?

ПЯТАКОВ. Связь началась с 1928 года. В конце 1928 года ко мне на квартиру в Гнездниковском переулке, — я лежал тогда больной, зашёл Бухарин, по своей собственной инициативе. Бухарин находился в очень большом возбуждении, давал крайне пессимистическую оценку положению вещей в стране, говорил относительно того, что страна идёт к разрушению, крайне неодобрительно характеризовал партийное руководство, которое неумело ведёт эту работу.

Помню даже, что на моё замечание о том, что странно говорить о разрушении, когда строятся новые заводы, создаются новые предприятия, Бухарин тогда сказал: тяжело думать, что всё это достанется не нам, а перейдёт в другие руки, т. е. перейдёт в руки капиталистических предприятий. Это был первый разговор.

Через несколько дней после этого меня перевели в Кремлёвскую больницу. В Кремлёвскую больницу Бухарин тоже пришёл и вёл разговор со мной на эти же темы. Он опять неодобрительно отзывался о Сталине, Молотове, Кагановиче и Ворошилове, давал крайне резкие и отрицательные характеристики. Говорил относительно того, что правые во главе с ним, Рыковым и Томским начинают борьбу и для этого создают организацию, готовят платформу, соответствующее письмо.

Это был конец 1928 года и начало 1929 года. Так как я часть этого разговора относительно оценки положения вещей в стране рассказал Сталину, после этого, по- видимому, наступил период охлаждения. Это был 1929-1930 год.

В 1931 году у меня состоялась встреча с Седовым, о которой я показывал наряду с другими вещами. Седов говорил относительно того, что ему известно об активизации работы правых, что троцкистский центр, который к тому времени образовался в Союзе, связан с правыми и что, с его точки зрения, речь идёт о возобновлении крупной борьбы, причём всякие средства должны быть пущены в ход. Вопрос блока с правыми или, как тогда Седов передал, контактирование с правыми, является неизбежным.

Так как Седов, как я уже показал, был для меня не партнёром в обсуждении политических вопросов, я выслушал от него только то, что он передал со слов Троцкого, и не ставил перед ним вопроса, на какой основе создаётся блок и т. д. Тем более было передано, что в Союзе троцкистский центр установил эти связи.

Так как Троцкий знал мои отношения с Бухариным, он предлагал мне возобновить связь с Бухариным, так как с Рыковым у меня никогда личных отношений не было. После моего возвращения в Союз, в 1932-1933 году Бухарин неоднократно бывал у меня, так как работал в Наркомате тяжёлой промышленности и встречи с ним были довольно легки. В этом смысле связь была установлена. Причём Бухарин говорил, что ему крайне трудно припомнить отдельные разговоры, кроме тех, которые обозначены какими-то внешними событиями. Разговоров было много, десяток, полтора. И в этих разговорах Бухарин неизменно давал примерно такую же оценку пессимистического характера, чрезвычайно неодобрительно отзывался о руководителях партии и говорил относительно того, что связь существует, что, несмотря на тот разгром, который был произведён, основа организации правых сохранилась и работа возобновляется.

Я не могу припомнить сейчас, было ли это в начале или в середине 1932 года. Точной даты я не могу припомнить. Но я рассказал Бухарину относительно своей встречи с Седовым, относительно террористических установок Троцкого, относительно блока с правыми. Бухарин не выразил никакого особенного удивления, из чего я сделал вывод, что из других источников это ему более или менее известно. Больше к этому вопросу мы не возвращались.

Я сейчас не могу припомнить, когда Бухарин ушёл из Наркомтяжпрома. Кажется, это был конец 1933 года. После его ухода у меня с ним личные связи больше не возобновлялись, кроме эпизодических и случайных встреч совершенно не политического характера. И связь перешла к Радеку.

Об этом я говорил Сокольникову во время разговора, который имел место в середине 1935 года. Об этом я говорил Томскому во время разговора в начале 1936 года, разговора, о котором я показывал. Вот это в основном всё о Бухарине.

Теперь относительно Томского. Когда с Сокольниковым был разговор в середине 1935 года, и ему было известно о необходимости установления связи с правыми, тогда же был поднят вопрос относительно встречи либо Сокольникова, либо моей с Бухариным, Рыковым и Томским. Сокольников взялся переговорить с Томским и имел этот разговор. Я давал эти показания и об этом разговоре записано в протоколе допроса. Что касается меня, то я не мог к Томскому заехать, ни он ко мне не мог заехать. На одном из заседаний Политбюро в течение 10-15 минут мы с Томским имели разговор, причём из этого разговора явствовало, что с Сокольниковым он виделся, разговаривал и одобряет "всё это".

Темой моего разговора был не принципиальный вопрос относительно необходимости контакта, а вопрос относительно организации встречи, так как для всех нас было крайне неясно, как дальше действовать. Поэтому была задумана совместная встреча Сокольникова, Радека? Серебрякова и меня, с одной стороны, и Томского, Рыкова и Бухарина, с другой стороны, чтобы обсудить весь вопрос в целом.

ВОРОШИЛОВ. В каком году?

ПЯТАКОВ. В начале 1936 года. Томский целиком одобрил план совместной встречи, хотя это была крайне затруднительная вещь, и сказал тогда же, что он лично согласен с этим, но должен будет посоветоваться с Бухариным и Рыковым и тогда даст окончательный ответ. На этом дело закончилось. Встреча эта не состоялась по чисто тактическим соображениям.

ЕЖОВ. "Известно ли Бухарину о составе центра?

ПЯТАКОВ. Безусловно, известно.

ЕЖОВ. Известно ли ему о том, что основой основ своей борьбы они считают террор?

ПЯТАКОВ. Безусловно, известно. Это явствовало из разговоров с ним.

ЕЖОВ. Знал ли он о наличии запасного центра?

ПЯТАКОВ. Этого я не могу сказать. Но, вообще говоря, связь со мной предполагалась как связь с троцкистами.

ЕЖОВ. Вы подробно информировали его об установках, полученных от Седова?

ПЯТАКОВ. Достаточно подробно.

ЕЖОВ. Была ли тогда речь о вредительстве?

ПЯТАКОВ. Упоминалось об этом.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. С какого года вы начали работу?

ПЯТАКОВ. С возвращения из Берлина, с 1932 года.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Все эти годы вы были вредителем в Наркомтяжпроме?

ПЯТАКОВ. Очевидно да.

ЕЖОВ. С Бухариным вы были связаны до 1933 года?

ПЯТАКОВ. Да.

ЕЖОВ. После этого была обусловлена передача связи с Радеком?

ПЯТАКОВ. Поскольку было известно, что Бухарин переходит в «Известия», такая передача была обусловлена.

ЕЖОВ. Информировал ли Радек относительно Бухарина?

ПЯТАКОВ. Он мне говорил об этом в конце 1935 года, если не ошибаюсь.

СТАЛИН. У троцкистов все нити вели в центр, который имел дело с какими-либо группами или лицами, возглавлявшими террористические группы. Насчёт правых можно это сказать, что они тоже так делали?

ПЯТАКОВ. Насчёт Томского можно определённо сказать. Насчёт Бухарина не могу сказать. Не знаю, были ли у него непосредственные связи. Когда был арестован Цейтлин, Бухарин прибежал ко мне, крайне возбуждённый, и говорил относительно того, что арест Цейтлина показывает ещё раз относительно того курса, который взят, и что если мы будем так дальше себя вести, то нас всех арестуют и изничтожат.

СТАЛИН. А насчёт Томского вы не сомневаетесь?

ПЯТАКОВ. Нет, у него были связи.

СТАЛИН. Высказываний террористических у него не было?

ПЯТАКОВ. Во всяком случае, он не возражал.

ВОРОШИЛОВ. А вы достаточно конкретно говорили?

ПЯТАКОВ. Конкретно шёл разговор с Седовым. Организационных вопросов с Бухариным мне не приходилось обсуждать.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Много вы насадили вредителей в промышленности?

ПЯТАКОВ. Список людей известен. Кроме них нет никого.

ЕЖОВ. Он дополнительно дал ещё ряд фамилий за последние дни.

БУХАРИН. Я могу сказать только то, что в 1928 году я действительно посетил Пятакова, о чём я рассказал здесь в связи с другим. Всё остальное относительно моей информации и того, будто бы я знал о Седове, террористических установках и вообще этих разговорах, — всё это от начала до конца Пятаков выдумал.

Конечно, я нахожусь в положении человека, которому могут верить и могут не верить. Я не могу вытащить какой-нибудь палки, которая бы служила вещественным доказательством, что это не так.

Пятакову я был непосредственно подчинён, работал в Наркомтяжпроме.

Никогда в жизни я не мог провести через него каких-нибудь своих вопросов, потому что Пятаков издевательски относился к моей работе. Это можно подтвердить чем угодно. Однажды, когда речь шла об освоении техники, Пятаков высказал взгляд, что это пустяки. Я купец, сказал он, мне нужен определённый чистоган. Тогда я ему сказал: ты будь хоть таким купцом, каким был Савва Морозов, купцом просвещённым, а не лабазником.

Я ничего не мог провернуть через Пятакова, и поэтому приходилось ходить к Серго. Буквально ко всему, к проблеме освоения техники, к технической пропаганде, науке, Пятаков относился с суверенным презрением, и я ничего не мог добиться. Это общеизвестно, тысячи людей могут это доказать. Так как я всегда ценил Пятакова как теоретическую силу, я подступал к нему с разговорами: что нового в промышленности, ты должен знать. Он никогда мне на это ни слова не отвечал, никогда не говорил, что проблемного намечается в области промышленности.

СТАЛИН. Разговоров по душам не вели?

БУХАРИН. Нет.

ВОРОШИЛОВ. Как ты объяснял это его отношение к тебе?

БУХАРИН. Я объяснял это таким образом: так часто бывает у людей. Например, Покровский был профессором и всю жизнь боролся против профессуры. И я считаю, что у Пятакова было такое же отношение к науке.

ВОРОШИЛОВ. Ты старый приятель по загранице с ним. Неужели в те моменты, когда ты приходил к нему, вы никогда не говорили на политические темы?

БУХАРИН. Абсолютно никогда, потому что Пятаков держался по отношению ко мне, как ножом отрезанный.

СТАЛИН. Ты же к нему в больницу ходил?

БУХАРИН. Да, я ходил.

СТАЛИН. А потом все это оборвалось?

БУХАРИН. Да. Я показывал Пятакову и дал прочитать этот документ, в котором была фраза о том, что жалко, если заводы достанутся белогвардейцам, причём речь шла не о капитализации этих заводов в силу внутренних причин, а речь шла о том, что на нас могут напасть и они достанутся белогвардейцам.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Ты Сосновскому жаловался, что тебя клюют. А Пятакову ты жаловался?

ПЯТАКОВ. Он насчет Цейтлина жаловался.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Непонятно что-то.

БУХАРИН. Значит, я действовал нецелесообразно с вашей точки зрения. Такой уж я непонятный психологический субъект. Но я утверждаю, что никаких пессимистических оценок о положении в партии не давал.

СТАЛИН. Это же неверно!

БУХАРИН. Я не понимаю, у вас какое-то страшно добродушное отношение.

ВОРОШИЛОВ. Потому что мы знаем, что когда ты в панике, ты с этим столом готов разговаривать.

БУХАРИН. Какая же паника? Это был 1933-1934 год.

Пятаков говорит, будто я утверждал, что у правых возобновляется работа. Я повторяю, очень трудно разобраться в этом. Мне говорят: ты, сукин сын, говорил то-то и то-то. Я ничего не могу сказать и говорю: не я, а ты, сукин сын. Но говорить о том, что работа возобновляется, я не мог по той простой причине, что за это время ни с одним человеком из бывших правых не виделся.

СТАЛИН. Мог похвастаться перед ними.

ПЯТАКОВ. А насчет ареста Цейтлина?

БУХАРИН. Я вам не жаловался. И вообще вы со мной никогда не говорили по каким-либо политическим вопросам. О Цейтлине я с Пятаковым тоже не говорил и никаких ламентаций ему не высказывал. Вообще Пятаков держался ко мне очень холодно. Он посылал ко мне своих дочек, говорил мне: милый Коля, а когда я прочитал ему свой документ, он сейчас же об этом сообщил, сам не будучи партийным человеком. Это же и есть тактика: других топить для того, чтобы приобрести себе капитал.

ЕЖОВ. Зачем это Пятакову нужно? Почему он не говорит о том, что встречался с Рыковым или другими?

БУХАРИН. Очень просто. Я работал под его начальством, и ему всегда легко сказать, что мы с ним встречались и говорили.

ЕЖОВ. Запутался ты.

БУХАРИН. Для своей совести я не запутался ни на одну секунду.

СТАЛИН. Почему ты не жаловался, что тебя клюют, что тебя окружает атмосфера недоверия?

БУХАРИН. Я вам неоднократно писал относительно целого ряда вещей.

СТАЛИН. Это верно. Но не может быть, чтобы ты ему не жаловался?

БУХАРИН. У нас с ним были не совсем такие отношения. Пятаков держал себя в наркомате, и это было, очевидно, его тактической линией, как большой деловой барин. О пустяках я не говорю, о политике я не говорю, об общих проблемах я не говорю. Для меня важно дело. Вот какую ультраквалифицированную, деляческую фигуру разыгрывал из себя Пятаков и давал это почувствовать при каждом разговоре. Приходишь к нему с вопросами науки или техники, он говорит: это не деловое. И он строго выдерживал стиль своей работы. Он хорошо играл эту роль и, должно быть, многое сделал в этом направлении. В то же время он разыгрывал из себя человека в высшей степени душевного. Страшно скрытный, очень властный, он метил на очень далекие прицелы, зная себе крупную цену, не желая размениваться на мелочи.

ПЯТАКОВ. Несмотря на всю характеристику, которую вы мне дали, вы не будете отрицать того факта, что по своей инициативе в 1928 году вы пришли ко мне и «душевно» разговаривали насчёт Сталина, Молотова, Кагановича и Ворошилова.

БУХАРИН. Я этого не помню.

ПЯТАКОВ. А я хорошо помню.

КАГАНОВИЧ. А что вас сближало в 1928 году?

БУХАРИН. В 1928 году я сам принёс Пятакову платформу и дал её прочитать.

ПЯТАКОВ. Кончать надо с этим, Николай Иванович!

БУХАРИН. Да что кончать! Вы хотите меня потопить и делаете это именно потому, что знаете, что я давным-давно с этим кончил. Я знаю, в каком положении я нахожусь, когда один за другим показывают такие вещи против меня, и всё-таки я буду стоять на своём, на своём и на своём!

Пометы:

Л. 73. На верхнем поле, слева простым карандашом: 30 экз.
11 стр.
Перед заголовком галочка коричневым карандашом.
Л. 83 об. Снизу справа простым карандашом: Из гр. 9-М/а.-35
(т. Климов)

Опубл.: Вопросы истории. 2002. № 4. С. 3-7.

 

Направление: 
Государство: 
Датировка: 
1936.12.07
Период: 
1936
Метки: 
Источник: 
Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года: Документы и материалы. Москва. РОССПЭН. 2017
Архив: 
РГАСПИ. Ф. 17. On. 171. Д. 260. Л. 73-83. Машинописный экземпляр с рукописной правкой

Wed, 10 Oct 2018 13:23:14 +0000
Протокол очной ставки между Н. И. Бухариным и Л. С. Сосновским в ЦК ВКП(б). 7 декабря 1936 г.

[Стенограмма очной ставки между Сосновским и Бухариным в ЦК ВКП(б) от 7.XII.1936 г.]

7 декабря 1936 г.

ЕЖОВ. Когда вы вернулись из ссылки?

СОСНОВСКИЙ. В феврале 1934 года.

ЕЖОВ. По возвращении из ссылки, когда вновь примкнули к троцкистской организации?

СОСНОВСКИЙ. В начале 1935 года.

ЕЖОВ. С кем были связаны?

СОСНОВСКИЙ. С.Радеком в первую очередь.

ЕЖОВ. Вам было известно, что Радек является членом троцкистской организации?

СОСНОВСКИЙ. Не сразу, с первых встреч я этого не обнаружил. Сначала таких разговоров не было, и уже в начале 1935 года это стало для меня ясно.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Когда вы подали заявление, вы продолжали работать?

СОСНОВСКИЙ. Да, это было обманом с моей стороны. Тут был только частично искренний шаг, чтобы посмотреть, проверить себя, так как я 5 лет находился в строгой изоляции, но я не могу сказать, что это не было обманом с моей стороны.

ЕЖОВ. Когда Радек рассказал о существовании троцкистской организации и, в частности, о составе центра?

СОСНОВСКИЙ. Это было в начале 1935 года.

ЕЖОВ. Кого называл Радек в составе центра?

СОСНОВСКИЙ. Он назвал себя и Пятакова как оставшихся руководителями центра.

ЕЖОВ. Говорил он вам о существовании блока?

СОСНОВСКИЙ. Да, он говорил о существовании блока. В одном серьёзном разговоре он сказал о новой платформе, что для меня было неожиданным, и о том, что на этой платформе стоят и зиновьевцы и правые.

ЕЖОВ. Именно?

СОСНОВСКИЙ. Он в качестве руководителей правых назвал Бухарина, Рыкова и Томского.

ЕЖОВ. А на какой именно платформе?

СОСНОВСКИЙ. Кроме всего прежнего, это был вопрос о терроре.

ЕЖОВ. Значит, вам Радек заявил, что на основе платформы террора объединились и правые, и зиновьевцы, и троцкисты?

СОСНОВСКИЙ. Да, причём сообщил, что этот блок с правыми санкционирован Троцким.

ЕЖОВ. Связал ли он вас с кем-нибудь из правых?

СОСНОВСКИЙ. Нет. Это произошло без него. Ещё в 1934 г. Бухарин пригласил меня на работу в «Известия». Самый переход произошёл осенью, после моей поездки на курорт. Именно тогда я приступил к работе в «Известиях». Как я уже сказал, в начале 1935 года состоялся откровенный разговор с Радеком, и я узнал от него, что Бухарин является участником организации...

БУХАРИН. Смотрите, пожалуйста, мне в глаза.

СОСНОВСКИЙ. Я хотел это сделать и без вашего приглашения. От Радека я узнал, что правые участвуют в этом блоке, в том числе и Бухарин. Причём этому предшествовал такой случай: я шёл в «Известия» с опасением, что буду встречен там подозрительно, недоверчиво, как человек, вернувшийся позже всех троцкистов из Сибири. Я и встретил со стороны части партийцев такое отношение к себе. Однажды меня Радек встретил и спросил: как работается в «Известиях»? Я сказал, что мне трудно вжиться в коллектив, я чувствую себя чужаком. Со стороны руководителей партийного коллектива ко мне не совсем доверчивое отношение. Радек сказал: ничего, Николай Иванович свой человек, он тебя поддержит.

Тогда я этот «свой человек» понимал так, что мы с Бухариным работали в «Правде» почти с 1918 года, и он меня хорошо знает. Но позже, когда мы с Радеком разговаривали о другом, я понял смысл этих слов.

Надо сказать, что на последнем партийном собрании, которое происходило после процесса, когда я вернулся из отпуска, целый ряд партийцев говорил в отсутствие Бухарина (это зафиксировано в стенограмме) о том, что он создал для меня и Радека атмосферу особого покровительства.

МОЛОТОВ. В каком году это было?

СОСНОВСКИЙ. Это теперь, после процесса. Они приводили примеры, особенно моего привилегированного положения, и, в частности, Радек говорил, что Бухарин не даёт обижать Сосновского, т. е. критиковать его статьи и т. д. Говорили, что Бухарин приехал однажды на редакционное собрание и сообщал, что вот-де, статьи Сосновского одобряют такие-то из членов Политбюро, что многие выступавшие ораторы расценивали как желание терроризировать их при попытках меня критиковать.

ЕЖОВ. Конкретно с Бухариным, как членом центра правых, в каком году вы начали вести разговоры относительно платформы террора и о конкретных мерах борьбы?

СОСНОВСКИЙ. В начале 1935 года, после того, как я имел этот разговор с Радеком.

БУХАРИН. Вы со мной говорили о терроре? Вы после этого мерзавец совершенно исключительного масштаба!

СОСНОВСКИЙ. Слово мерзавец может относиться не к тому, что я сейчас говорю, а к тому, что я делал раньше, к тому, что я принял платформу террора. Если бы меня' за это упрекнул Бухарин, это было бы верно.

БУХАРИН. Откуда я знал, что вы приняли эту платформу.

СОСНОВСКИЙ. Я приходил к Бухарину как к редактору не один раз с некоторыми жалобами, что вот встречаю такое-то враждебное отношение к моим статьям и т. д. Такие разговоры между нами происходили, и вот в один из таких разговоров Бухарин начал говорить о встречных жалобах: ты думаешь, моё положение легче? Меня со всех сторон клюют. Он далее выражался более нецензурно, иллюстрировал выступление против него «Правды» и «За индустриализацию». Ведь моё положение такое, говорил Бухарин, что я как затравленный.

И это было неслучайно, в этом была система. Так как я от Радека уже знал о Бухарине, я задал ему вопрос: а разве нет оснований к тому, чтобы на тебя нажимали? Он меня спросил: что ты подразумеваешь? Я сказал ему, что знаю от Карлуши в чём дело. И после этого разговор пошёл по существу, т. е. о платформе, о том, что идёт борьба, о том, что борьбу вести трудно. Это было постоянным припевом в этих разговорах. Таких разговоров было два или три, и каждый раз Бухарин говорил, что стало трудно, нужна дьявольская осторожность, потому что кругом большая настороженность и подозрительность.

ЕЖОВ. Где эти разговоры происходили?

СОСНОВСКИИ. У Бухарина в кабинете весной 1935 года. И затем вскоре, тоже весной, был второй разговор. Эти разговоры были уже после того, как я связался с Ра- деком. Это сопровождалось соответствующими попытками или стараниями Бухарина укрепить моё положение в редакции, а, следовательно, и за пределами редакции.

ЕЖОВ. Скажите о конкретном разговоре с Бухариным относительно состава центра.

СОСНОВСКИЙ. Во время этих двух бесед и назывались фамилии: Рыкова, Томского и Бухарина.

ЕЖОВ. Это вам Бухарин подтвердил?

СОСНОВСКИЙ. Я его спросил, кто работает?

ОРДЖОНИКИДЗЕ. А вы откуда узнали?

СОСНОВСКИЙ. А мне Радек сказал, что для переговоров больше всего уполномочен Томский, и что он, Радек, сносится с Бухариным. Причём Радек рассказал мне, что они с Бухариным проводят время на Сходне, где была дача «Известий», и где всё время бывали Радек и Бухарин. Радек рассказывал даже о комических вещах, в частности, о том, что Бухарин целые ночи проводит в спальне у Радека, и там они имеют возможность по душам разговаривать. В редакции, где вечная сутолока, вести такие разговоры трудно.

ЕЖОВ. После 1935 года были такие беседы?

СОСНОВСКИЙ. Были, но уже не такого характера, а более или менее мимолетные. Последний раз был разговор в начале мая 1936 года, тоже перед моим отъездом в отпуск. Я пришёл по личному редакционному делу к Бухарину, спросил у секретарши: свободен ли Бухарин. Она говорит, что у него сидит товарищ из Ленинграда, из Института истории техники, но он, вероятно, скоро уйдёт. Я зашёл в кабинет и увидел там молодого человека. Когда я зашёл, разговор оборвался. Я решил подождать, пока они кончат, и затем изложить свои дела. Но они перестали разговаривать, и в результате после паузы Бухарин с ним распрощался. А когда он ушёл, Бухарин с большим раздражением стал мне говорить, что вот его людей в Ленинграде арестовывают, институт его закрывают. Всё это он говорил в очень озлобленном тоне. Опять повторял, что стало трудно, кругом подозрения, напор, что приходится быть дьявольски осторожным и т. д.

ЕЖОВ. Нельзя ли рассказать конкретно, какие разговоры о терроре велись с Радеком?

СОСНОВСКИЙ. И Радек, и Бухарин исходили из того, что другие пути борьбы исчерпаны. Путь легальной внутрипартийной борьбы, голосованием, подсчётами, он себя не оправдал. И чем дальше, тем смешнее будет пытаться внутрипартийными способами добиться руководства и завоевать это руководство. Других способов устранить руководство нет. Причём Бухарин мне говорил, что вы — троцкисты, ставили вопрос не только об изменении политики, но и о том, что данное руководство должно быть сменено. Оставалось, перебравши что угодно, учитывая, как складывается настроение в низах, в массах партии, придти к выводу, что других способов не остаётся. На эту тему было больше разговоров с Радеком, но были и с Бухариным.

ЕЖОВ. Нет ли у вас конкретных фактов переговоров с Бухариным или фактических материалов?

СОСНОВСКИЙ. Ведь всё это происходило наедине. Если бы печатались прокламации или другие документы, я мог бы располагать этими материалами. Но это всё были только разговоры. Причём я должен сказать, что возглас Бухарина меня не совсем удивил, потому что во время одного из разговоров, где говорилось о трудностях и о настороженности, он говорил: имей в виду, что нужно быть таким осторожным, что если меня спросят, я скажу: я знать не знаю.

БУХАРИН. Классический провокатор!

СОСНОВСКИЙ. Так что я этому не очень удивляюсь. Конечно, никаких других доказательств у меня нет. Мы разговаривали один на один, в его кабинете, на его диване.

Я хотел с этого начать свой рассказ, почему я пришёл к необходимости, к сознанию сделать то, что делаю с запозданием. Я подвёл итоги своей жизни. Я думаю, вы понимаете, что прямых доказательств у меня нет, нет ни стенограмм, никто нас не подслушивал.

Когда, в самые последние дни, я был приказом по «Известиям» уволен, освобождён от работы в «Известиях», это было 7-го октября, я решил всё же выяснить свое положение. Поэтому по телефону созвонился с Талем, чтобы он меня принял. Таль назначил мне явиться в редакцию 13 октября в 12 часов ночи. Я не знал, что Бухарин там, потому что он отсутствовал много месяцев. И, придя к Талю, я узнал, что впервые в этот день Бухарин вышел на работу. Тогда я решил повидаться с Бухариным. Мое положение было очень неопределённое, я чувствовал, что дело может не только ограничиться увольнением из «Известий». Я послал ему маленькую записочку: мне нужно с тобой поговорить несколько минут. Бухарин мне тоже ответил запиской: предмета для разговора сейчас нет, а я не апелляционная инстанция. Я ему ответил на это дело опять запиской, переданной через секретаршу: мне в голову не приходило апеллировать к тебе. Я понял, что мое увольнение это результат работы комиссии ЦК, которая работала по пересмотру состава редакции. Что касается предмета для разговора, мне кажется, предмет для разговора есть. Впрочем, тебе виднее. И ушёл.

Я расцениваю эту записку как продолжение того же разговора, т. е. — я от тебя отопрусь при первой надобности. Записка его это подтвердила. То, что я ему ответил, что предмет для разговора есть, а, впрочем, тебе виднее, он мог истолковать совершенно недвусмысленно, что предмет для разговора у нас есть. Предмет для разговора сейчас как будто бы и подошёл.

Я эту его записку разорвал и хотел бросить, но потом положил в кошелёк, чтобы бросить её не в редакции. Случайно оказалось, что она у меня сохранилась и при обыске была взята.

Я думал, что всё это значит. У нас давнишние хорошие отношения по работе в «Правде» в течение стольких лет. Что означает, что предмета для разговора нет. Я понял так, что это сжигание мостов и тактика полного отрицания.

ЕЖОВ. Стало быть, вы утверждаете, что, вернувшись из ссылки в 1934 году, вы связались вначале с Радеком, который информировал вас о существовании троцкистской организации, о существовании центра, назвал среди руководителей Радека и Пятакова и сообщил потом, что правые в лице Бухарина, Томского и Рыкова блокируются на той же платформе, причём в основу блока положена платформа террора?

СОСНОВСКИЙ. Да.

ЕЖОВ. В 1935 году, весной 1935 года и потом несколько позже перед вашим отпуском, вы имели разговор с Бухариным, из которого вам стало ясно, что Бухарин достаточно осведомлён и о составе центра, и о блоке, и о платформе?

СОСНОВСКИЙ. Вполне.

ЕЖОВ. Причём разговор шёл с Бухариным не только в плоскости наличия этой платформы, но и её обоснования?

СОСНОВСКИЙ. Всё это я подтверждаю.

ЕЖОВ. Бухарин, каким образом Сосновский попал в «Известия»?

БУХАРИН. Я в качестве предварительного заявления, относящегося к Куликову, сказал, что никогда не имел с ним никаких столкновений и конфликтов и считаю его субъективно честным человеком. Но после того, что Сосновский изволил здесь докладывать, я могу сказать о нём только противоположное. Выступление здесь Сосновского, а также его показания я считаю классической провокацией совершенно неслыханного масштаба.

В его рассказе верны только две вещи. Это то, что я по-человечески о нём заботился до последней капли крови и текст записок, которыми мы обменялись. Это правильно. Всё остальное представляет тонкую, беллетристическую, как и подобает Сосновскому- фельетонисту, очень хорошо подстроенную вещь.

Как он поступил в редакцию? Он был в «Социалистическом земледелии». Я знал из протоколов Политбюро, что Политбюро решило восстановить Сосновского в партии. Я знал литературное дарование Сосновского, я хотел как следует поставить литературную часть «Известий» и поэтому обратился к тов. Сталину с разрешением занять Сосновского в газете. Сталин мне это разрешение дал.

Относительно привилегированного положения Сосновского. Это верно, и это могут подтвердить целый ряд работников. Сосновский часто приходил ко мне: не хватает денег, нет того-то. Я думал, человек вернулся в лоно партии, пострадал, надо дать ему подняться. Я думал, что всяческие сомнения его легче всего ликвидировать тем, чтобы дать ему возможность посмотреть наиболее хорошие места в Союзе, как раз по аграрной линии. Я договорился с Беталом Калмыковым и дал возможность Сосновскому провести некоторое время в Нальчике.

Если Сосновский просил у меня денежных ассигнований, я это делал. Я относился к Сосновскому самым человеческим образом, как только мог относиться, и увидел сейчас этого зверя перед собой.

Что касается записок, то это верно, мы обменялись такими записками. Но здесь Сосновский недоучёл одного обстоятельства, а именно, того, что текст этой записки я согласовал с новым секретарём редакции Кривицким и Талем, который там был. Я сказал им: Сосновский наседает и просит его принять. Мы условились, что я должен написать, что предмета для разговора со мной нет. По согласованию с ними я эту записку и написал. Тут получилась промашка во всей концепции Сосновского, который этого недоучёл. По этому поводу можно спросить Кривицкого и Таля.

Верно то, что я говорил Сосновскому о том, что меня клюют. Может быть, говорил ещё хлеще, потому что действительно у меня было много неприятностей. Но неслыханной провокационной клеветой является всё остальное, что говорил Сосновский, от начала до конца.

МОЛОТОВ. Неправда?

БУХАРИН. На 100%. Это есть злостная, гнусная клевета от начала до конца, и здесь Сосновский мстит мне за то, что я отказался с ним разговаривать. Я утверждаю, что все его показания относительно состава центра, блоков, относительно разговоров с Радеком — всё это на 100% совершенно рассчитанная ложь. Его показание относительно того, будто я советовал ему, и сам это делаю — всё отрицать, это есть рафинированная провокационная ложь от начала до конца. Я к Сосновскому проявлял максимум настоящей человечности, а он проявляет сейчас максимум подлости, возмутительной и рассчитанной подлости!

ЕЖОВ. В прошлом взаимоотношения с Сосновским у вас были плохие?

БУХАРИН. Нет, неплохие.

ЕЖОВ. До последнего дня?

БУХАРИН. У нас были хорошие отношения. Я о нём заботился. Вы можете допросить по этому поводу людей, которые это знают.

МОЛОТОВ. Словом, личных оснований у него нет?

БУХАРИН. Мне кажется, имеет значение финал, когда он попросил разговора со мной, а я ему отказал.

СОСНОВСКИЙ. Почему?

БУХАРИН. Если комиссия ЦК удаляет Сосновского, то я не инстанция для апелляции. Я понимаю отлично, что нахожусь на подозрении и что, если Сосновский удалён комиссией ЦК, значит, что-то подозревается. Я считал статью Сосновского, которая была напечатана, страшно искренней, и я оценивал эту статью Сосновского как одну из самых искренних статей, которые были напечатаны в прессе, в связи с обратным приёмом бывших троцкистов. Когда мы жили в Нальчике, я постоянно его поддерживал. Я всегда оказывал ему помощь.

СТАЛИН. Почему вы не поговорили с ним?

БУХАРИН. Я по этому поводу посоветовался с Кривицким и Талем, причём Таль мне сказал: Николай Иванович, с ним говорить не стоит вам, я сам с ним поговорю. Кривицкий сказал то же самое. Так как я посоветовался с товарищами, которые пользуются доверием ЦК и посажены в газету для того, чтобы осуществлять это доверие, я их совету последовал. Сосновский на это, конечно, мог разозлиться при его характере концентрированной злобы.

СОСНОВСКИЙ. А ты видел её у меня?

БУХАРИН. Я видел. У нас как-то стоял вопрос относительно заботы о людях. Шёл разговор об одной товарке, фамилию её не помню. Сосновский, который получал у нас тысячи рублей, которому мы закупали шерстяные фуфайки и прочее, выступает и говорит: в редакции со мной обращаются как с парнем, я не имею того-то и того-то, причём выступает против этой женщины с совершенно невероятной злобой, хотя она ни ухом, ни рылом этой злобы не заслуживала. Он способен на дикую, коварную, концентрированную злобу.

Я с ним вёл разговоры о терроре, как он говорит. Это не шутка, это чёрт знает что такое. Я не только вёл разговоры, я не могу себя приучить к тому, чтобы такое слово, как террор, стало привычным.

СОСНОВСКИЙ. Я, то же самое, не мог себя приучить.

БУХАРИН. Значит ты двурушник! Ты двурушничал, писал такое письмо, которое всеми было принято за самое искреннее письмо. Ты после этого самый глубокий негодяй, который мог вполне рассчитать всё, чтобы потопить кого угодно, и чтобы спасти свою шкуру.

СТАЛИН. Ты, во-первых, не ругайся. Чем он мог спасти? Какой ему интерес?

БУХАРИН. При той системе двурушничества, которую проводили троцкисты и зиновьевцы, у них был рассчитан целый ряд заранее намеченных шагов.

ЕЖОВ. Откуда мог Сосновский знать о наличии состава правых в центре, о наличии "состава” московского центра, конкретно называть фамилию людей?

БУХАРИН. Это очень простая вещь. Если нужно было топить бывших правых, то известны все их имена. Такой центр существовал, не террористический центр.

На пленуме ЦК тов. Сталин сказал о том, что Радек признал свою вину. А ведь Ра- дек со мной рассусоливал такую степень искренности! Он мне говорил: раз ты попал в такое положение, надейся на старика, как он называет Сталина, он тебя в обиду не даст, Сталин — девять десятых нашей победы. Перед самым арестом Радека прибежала ко мне его жена и сказала, что Радек просил передать, что он абсолютно чист и невиновен, что на нём нет ни пятнышка, и я ему верил. Он не раз предупреждал меня относительно возможных оговоров. Он подозревал, что в ГПУ сидят агенты дефензивы, польские шпионы и т. д. Берегись оговора!

ЕЖОВ. Почему же Сосновский не оговаривает другого?

БУХАРИН. Если нужно оговорить бывших правых, сказать, что они входили в какой-нибудь центр, то это легче всего сделать, так как имена их известны.

МИКОЯН. Кому нужно оговаривать правых?

БУХАРИН. Вы не знаете сейчас, виновен я или нет. Вы считаете, что я или виновен, или нет. И вы все говорили, и Сталин говорил: мы тебя поддержали, мы тебя пощадили. Но поймите, что все эти категории звучат как положительные только в том случае, если человек виновен. А если человек не виновен, а я себя считаю абсолютно невиновным...

МИКОЯН. И сейчас, после показаний Куликова?

БУХАРИН. Да, ни на йогу. Я себя считаю виновным за 1928 год, но я себя считаю абсолютно невиновным перед партией за все последующие годы. И никакая сила в мире никогда не заставит меня признать противоположное, чему бы меня ни подвергали.

МОЛОТОВ. Что за чепуха? Кто и чему вас подвергает!

СОСНОВСКИЙ. Относительно эпитетов Бухарина. Бухарин меня знает лучше, чем все здесь присутствующие. Никогда в жизни не только таких слов, которые он сейчас произносит по отношению ко мне, но вообще ничего подобного за весь тот период с 1918 года, как он меня знает, он никогда не произносил.

Я имел встречу с Рыковым в 1935 году по делу. Я получил жалобу на наркомат, решил её проверить, пошёл к Рыкову и провёл у него несколько часов. Почему я теперь, зная от Радека, что Рыков есть член центра правых, почему я Рыкова не оговариваю? Потому что я с Рыковым вёл только тот разговор, который я вам передал. Оговаривать его не могу, потому что не имел с ним таких разговоров. А от Радека я знал...

БУХАРИН. Это и есть оговор и ложь.

СОСНОВСКИЙ. Коль скоро два человека говорят про одно и то же, но один говорит, что это было, а другой утверждает, что этого не было, — конечно, не мы себе судьи. Я доверия заслуживаю не так много. Статья, о которой говорит Бухарин и которая произвела впечатление искренности, была искренней только в какой-то части, потому что я хотел на свободе подумать и посмотреть. Я был 5 лет в изоляции, довольно строгой, я отстал от жизни, озлобление было большое. И поэтому то, что Бухарин и ЦК, очевидно, приняли за искренность, было только частично искренним, а на самом деле этот поступок нужно назвать своим настоящим именем. Поэтому теперь, когда я решил сказать партии правду, этот негодяй (обращаясь к Бухарину) теперь называет меня негодяем, а тогда, когда я обманывал...

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Вы теперь за партию?

СОСНОВСКИЙ. Да, но я не заслуживаю доверия.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. А когда вы писали своё письмо во время процесса, вы были за партию?

СОСНОВСКИЙ. Когда я прочитал в газетах все эти документы, будучи в Нальчике, я был потрясён, и нынешний мой разговор с партией начался, по существу, тогда.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Чем же вы были потрясены?

СОСНОВСКИЙ. Я не отдавал себе отчёта в этих делах. Но когда я увидел все эти вещи, как их воспринимают все, вплоть до моего сына и моей жены, я понял другое. Я бросил всё и поехал сюда. В поезде я наблюдал, какое отношение к этому делу, я многое понял, я подвёл итога всей своей жизни. Должен сказать, что когда я был арестован в 1929 году как троцкист, с первого дня и до конца я себя чувствовал в состоянии войны с партией. С момента, когда я прочитал обвинительный акт, увидел, как воспринял это мой сын, а мне уже 52-й год, я подвёл итоги и увидел, что мое имя будет проклятием для моих детей. Я увидел, что я зашёл так далеко, дальше чего некуда идти. Конечно, я мог изобразить дело так же просто, как этот гусь (обращаясь к Бухарину) и сказать: знать не знаю, и ведать не ведаю.

БУХАРИН. Первоклассный фокусник!

СОСНОВСКИЙ. Я веду борьбу с партией с 1920 года.

ВОРОШИЛОВ. Давненько!

СОСНОВСКИЙ. Это действительно давно. Всю мою сознательную жизнь я вредил партии, причинял ей, начиная с профсоюзной дискуссии, с маленьким перерывом, много вреда. Кое-что я сделал полезного, но это тонет в том вреде, который я причинил партии. И чем больше я имел доверия в партии, тем хуже я себя вёл. Мне возврата в партию нет. Доверия у вас я больше просить не могу. Что мне остаётся делать? Только сказать правду.

Конечно, Бухарин пытается всё отрицать. Почему же я избрал объектом человека, к которому у меня было лучшее отношение, с которым никогда не было никаких конфликтов. Бухарин начинает философствовать, что у нас — троцкистов — выработан дьявольский план топить честных людей. Это не совсем так. Радек на партийном собрании в «Известиях», которое длилось четыре дня, выступал в защиту Бухарина и, исходя из того, что он, Радек, чистый человек, ручался головой за Бухарина и приводил аргумент: Каменев и Зиновьев — негодяи, на процессе законспирировали настоящий центр и теперь для того, чтобы отвести глаза, топят настоящих людей.

А ведь я-то знаю, что такое Радек. Бухарин говорит, что он 100%-й человек. Хорошо. Вот небольшая иллюстрация, небольшой эпизод. В «Известиях» Зорич написал статью о сочинском курорте. «Известия» её долго не хотели помещать. Почему? Потому что Зорич очень хвалил то, что делается в Сочи. Наконец, обратился к Бухарину, почему не пускают статью? Бухарин хотел сначала, чтобы выкинули абзац, где очень хвалят Мителёва за умелую работу, или какой-то другой абзац. После этого Бухарин разрешил статью напечатать. Статья эта всё же подверглась критике, и когда шёл разговор о всей этой сочинской истории, то говорили: разве Сталин что-нибудь в архитектуре понимает? Этот разговор происходил в присутствии Бухарина, Зорича и Ляма. Когда тов. Шкирятов вызвал к себе Ляма и Зорича и спросил, какой разговор происходил в присутствии Бухарина, они пытались вилять и отрицать всё, но это было установлено.

Но не в этом суть. А когда они из КПК вернулись к Бухарину, то этот 100%-й святой говорит: как можно работать, когда из трёх человек один доносит в КПК. Кто это рассказывает партии о том, что говорят о вождях[?] Мне всё это рассказал Зорич. Если Бухарин такой 100%-й человек, каким себя изображает, как он может допускать такие вещи, это характеризует человека.

Я могу для характеристики сообщить другой эпизод. Это относится к другой физиономии Бухарина и характеризует его как человека, умеющего влезать в доверие. Вся тактика Бухарина построена на завоевании доверия в ЦК, в партии. Он очень заботился, чтобы и я вошёл в доверие. Поэтому очень часто, когда я писал статьи, он говорил: вставь здесь имя Сталина. Конечно, он опять скажет, что это ложь. Но оказалось, что при обыске у меня забрали записку, написанную рукой Бухарина по поводу одной моей статьи: «для тебя необходимо упоминание о Кобе». Всеми этими искусственными способами он хотел, чтобы я добился уважения, и меня сочли за иного человека.

Что это означает, как не фальшивую, искусственную дипломатию, уменье влезать в доверие партии, а за спиной делать другое?

Конечно, мне доверять нельзя. Я двурушничал меньше, чем другие, но двурушничал. Я обманул партию и в этот раз. У меня не было искренности, у меня были задние мысли, я думал присмотреться, может быть — да, может быть — нет. И начиная со связей с Радеком...

ЕЖОВ. Оказалось, нет?

СОСНОВСКИЙ. Да.

ВОРОШИЛОВ. О терроре, когда вы узнали?

СОСНОВСКИЙ. Я был в такой строгой изоляции, что не знал об этом совершенно. Никаких связей ни с кем не поддерживал. Когда я узнал об этом, меня это буквально ошеломило, и мы с Радеком полночи разговаривали на эту тему. Тут нужно было отшатнуться — я не отшатнулся. Он понял, что я его единомышленник. Вот к чему привела эта проклятая инерция!

Я хотел ещё сказать об одной вещи — не знаю, насколько это уместно. Во время профсоюзной дискуссии в газетах в конце печатались отчёты о голосовании за резолюцию Томского, Ленина и замечания, сведения, которые доставлялись тов. Сталиным. Однажды я встретил Иосифа Виссарионовича во дворе Кремля и спросил: почему вы обостряете эту борьбу? Сталин мне сказал: вы думаете, речь идёт о той или иной профсоюзной резолюции? Речь идёт о том, кому руководить партией. Троцкий считает, что Ленин устарел и руководить не может, а мы считаем, что Ленин должен руководить партией. Нужно создать ЦК, в котором Ленин имел бы прочное большинство, чтобы колебаний и шатаний больше не было.

Неужели Троцкий мог претендовать заменить Ленина? Меня тогда урезонивали и говорили: очевидно, ты не просвещён...

ВОРОШИЛОВ. Хотя помогаешь ему изо всех сил.

СОСНОВСКИЙ. Да, совершенно верно. Сталин мне, как будто старому большевику, не чужому человеку, пытался это объяснить. Сейчас, когда дело дошло до террора, понятно, что эти слова Троцкого об устранении Ленина, т. е. слова и мысли о терроре, возникли не в 1931 году, а гораздо раньше. Если бы я был большевиком не дефективным, как об этом кто-то выразился на процессе, я бы понял это своевременно.

Вот итог моей жизни. Сейчас мне клеветать на этого 100%-го человека незачем. Какой мне расчёт? Меня спрашивали на следствии, с кем ещё я имел дело? Ни с кем. Есть у меня мои бывшие приятели, но я с ними не разговаривал на эти темы. Поэтому никого не могу и не считаю нужным оговаривать. Я фактически назвал две фамилии, с которыми непосредственно имел дело — это Радек, во-первых, Бухарин — во-вторых.

БУХАРИН. Относительно статей Сосновского. Совершенно верно, я говорил относительно того, что Сталин заступался за статьи Сосновского. Как-то на заседании Политбюро тов. Мехлис сделал довольно резкий выпад против Сосновского, а Сталин бросил реплику: ты говоришь так потому, что не у тебя Сосновский пишет. Я увидел в этом проявление добавочного доверия по отношению к Сосновскому и счёл своим долгом поощрить Сосновского. Поэтому, когда публика часто подкапывалась под Сосновского, я за Сосновского заступался.

СТАЛИН. Сервилистические чувства, сервилизм.

БУХАРИН. Вы не знаете современной газетной жизни. Мы очень часто вставляем соответствующие слова в те или иные статьи, потому что считаем, что для бывших оппозиционеров, каким являюсь, в частности, я, это абсолютно необходимо.

ЕЖОВ. Кто тебя, ЦК что ли, заставлял это делать?

СТАЛИН. Для партийца это оскорбительно.

БУХАРИН. Я припоминаю один такой эпизод. По указанию Климента Ефремовича я написал статью относительно выставки Красной армии. Там говорилось о Ворошилове, Сталине и других. Когда Сталин сказал: что ты там пишешь, кто-то возразил: посмел бы он не так написать. Я объяснил все эти вещи очень просто. Я знаю, что незачем создавать культ Сталина, но для себя я считаю это целесообразной нормой.

СОСНОВСКИЙ. А для меня вы считали это необходимым.

БУХАРИН. По очень простой причине, потому что ты бывший оппозиционер. Ничего плохого я в этом не вижу. Относительно Зорича я должен сказать следующее. Кто поместил эту статью? Я — несмотря на сопротивление. Зорич меня благодарил после этого. Я действительно сказал, разве можно заставить Сталина следить за каждым стеклянным шаром.

СТАЛИН. Конечно, я не архитектор, в архитектуре не понимаю. Ну, какой тут грех!

БУХАРИН. У нас постоянно, в нашей газетной работе, возникают споры — сказать это слово или другое. Конечно, если по каждому спору нас будут таскать в ЦК, тогда невозможно работать, потому что известный минимум доверия обязательно должен быть.

МИКОЯН. А ты обижаешь человека, который сообщает в ЦК.

БУХАРИН. Я нисколько не обижаю, я сообщил об этом Шкирятову. И вообще, почему меня хотят заподозрить в том, что я старался оставить на работе этого Ляма? Мехлис у меня просил, чтобы я ему отдал Ляма.

КАГАНОВИЧ. Если взять вашу версию о том, что вы говорили с Сосновским, будто вас клюют и т. д., получается следующее: вы — кандидат в члены ЦК, не раз исключавшийся из партии редактор «Известий», присутствующий на заседаниях Политбюро, — с человеком, который сидел 5 лет в тюрьме, был исключён из партии и только что восстановлен, заводите разговор о том, что вас клюют и прочее. Какие родственные чувства толкали вас на этот душевный разговор?

БУХАРИН. Я не только Сосновскому об этом говорил.

КАГАНОВИЧ. А я спрашиваю о Сосновском. Троцкист с 1920 года, как он сам об этом заявляет, только что восстановленный в партии...

СОСНОВСКИЙ. Ещё не восстановленный в партии.

КАГАНОВИЧ. Тем более. Какие родственные, душевные чувства толкали вас на то, чтобы, будучи наедине с ним, жаловаться на то, что вас клюют?

БУХАРИН. Прежде всего, Сосновский поступил ко мне на работу после того, как он был восстановлен в партии. Это всем было известно. Я ему не жаловался. Я говорил, что мне трудно. Мне трудно работать, потому что меня клюют.

КАГАНОВИЧ. А кто же вас клевал? Просто душа душу чует.

БУХАРИН. Меня клевали в «Правде», меня клевали в аппарате. Я много писал и Сталину и Серго.

Пометы:

Л. 51 .На верхнем поле, слева простым карандашом: 30 экз.
22 стр.
Перед заголовком галочка коричневым карандашом.
Л. 72 об. Снизу справа простым карандашом: Из гр. 9-М/а.-35
(т. Климов)
Из папки 35

Опубл.: Вопросы истории. 2002. № 3. С. 18-28.

 

Направление: 
Государство: 
Датировка: 
1936.12.07
Период: 
1936
Метки: 
Источник: 
Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года: Документы и материалы. Москва. РОССПЭН. 2017
Архив: 
РГАСПИ. Ф. 17. On. 171. Д. 260. Л. 51 -72. Машинописный экземпляр с рукописной правкой

Tue, 09 Oct 2018 13:51:21 +0000
Протокол очной ставки между Н. И. Бухариным и Е. Ф. Куликовым в ЦК ВКП(б). 7 декабря 1936 г.

[Стенограмма очной ставки в ЦК ВКП(б).
Между Бухариным Н. И. и Куликовым от 7 декабря 1936 г.]

7 декабря 1936 г.

ЕЖОВ (обращаясь к Куликову). Вы на следствии дали показания о своём участии в организации правых. Вы подтверждаете ваши показания?

КУЛИКОВ. Я свои показания подтверждаю, решил всё рассказать, всю правду, хватит.

ЕЖОВ. Что хватит?

КУЛИКОВ. Бороться с партией и делать всякие подлости.

ЕЖОВ. С какого года вы стали участником организации правых?

КУЛИКОВ. С самого начала её возникновения. Началось у нас, как известно, с 1927-[19]28 гг., сначала как обособленная группа, а потом мы уже оформились прямо в организацию. Надо ли рассказывать всё подробно?

ЕЖОВ. Вы так сжато изложите все известные вам факты.

КУЛИКОВ. Ну, начну с того, что заявление, которое мы подавали в 1929 году, конечно, было двурушническим, мы это делали для того, чтобы нас не разгромили и сохранить свои кадры. Мы изменили тактику, начали более конспиративно собираться, собирались часто и всё разрабатывали, как бы свалить партийное руководство — ЦК партии.

ЕЖОВ. Какая организационная структура существовала у правых?

КУЛИКОВ. Членами центра были Бухарин, Рыков, Томский. Угланова и Шмидта мы хотя и не считали членами союзного центра, но они по существу входили в его состав, были тесно связаны с этой тройкой. Угланов возглавлял московскую организацию правых, в руководство которой и я входил. Я участвовал на всех совещаниях у Угланова, которые происходили у него на квартире.

Я не буду рассказывать всё, что было до 1930 года, а начну с 1930 года. Кроме частых встреч с Углановым, я неоднократно виделся с Николаем Ивановичем Бухариным. После того, как нас маленько потрясли, помню, что у Николая Ивановича не раз было плохое настроение и мне приходилось его успокаивать. Он частенько говорил мне: «Вокруг слежка, боюсь как бы чего не случилось». Однажды мне Николай Иванович сказал: «У меня есть документы, которыми можно бить сталинцев».

БУХАРИН. Какие документы?

КУЛИКОВ. Вам это лучше знать. Ты, Николай Иванович, опасался провала и предложил мне подыскать человека, которому можно дать спрятать эти документы.

Через несколько дней настроение у Бухарина исправилось, и он заявил мне, что документы им спрятаны в надёжном месте. Перед ноябрьским пленумом [ЦК ВКП(б)] 1929 года, как я уже говорил, мы решили сманеврировать.

БУХАРИН. Кто это мы?

КУЛИКОВ. Это союзный центр во главе с вами, Николай Иванович, с Рыковым, Томским и Углановым. Вы, конечно, помните, Николай Иванович, как вы выступали против подачи заявления пленуму ЦК.

Затем я уже не стал поддерживать связи с общесоюзным центром правых непосредственно, а был связан с центром через Угланова.

Мы частенько собирались у Угланова и обсуждали вопрос о том, что делать. Приходили к выводу, что надо бороться. Распространяли всякую контрреволюционную клевету, кто-то пустил слух о том, что в Госбанке нет валюты, и мы радовались, что в результате этого руководство ВКП(б) крахнет.

Угланов однажды мне сообщил контрреволюционную клевету о Кирове и сказал, что об этом он говорит со слов Николая Ивановича. Кроме того, Угланов сказал мне, что у него есть документы, компрометирующие Кирова, и предложил с этими документами послать в Ленинград Яшу Ровинского для их распространения. Я возражал, потому что считал Ровинского провокатором.

ВОРОШИЛОВ. А откуда появились эти документы у Угланова?

КУЛИКОВ. Жена Угланова работала у Невского, вот оттуда Угланов и заполучил эти документы.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Кого знакомили с этими документами?

КУЛИКОВ. О них знали многие — Котов, Матвеев, Башенков и другие. Продолжаю дальше. Наша организация по прямому поручению Бухарина развернула организационную работу по сохранению и собиранию кадров правых. Вы, именно вы, воспитали меня, Николай Иванович. Ведь я работал под вашим руководством, я вам верил, я действовал по вашим указаниям. Я вербовал молодёжь, например, в Промакадемии я создавал кадры.

Перехожу к 1932 году. Однажды вызывает меня Угланов, очень взволнованный, и говорит: «Бьют наших, надо что-то предпринимать». Угланов заявил, что если мы раньше могли рассчитывать на массы, то теперь, в результате победы генеральной линии партии, положение в корне изменилось. Теперь на повестке дня стоит вопрос о терроре, надо подбирать кадры людей проверенных и надёжных".

КАГАНОВИЧ. Ты, ведь, Куликов, был у меня в 1931 году и каялся.

КУЛИКОВ. Да, Лазарь Моисеевич, я был двурушником, настоящим двурушником.

БУХАРИН. Когда был у вас разговор с Углановым о терроре, в какое время 1932 года?

КУЛИКОВ. Весной 1932 года. Что вы виляете, Николай Иванович, ведь я с вами лично говорил о терроре, неужели вы можете отрицать?

БУХАРИН. Что за мерзость вы говорите.

КУЛИКОВ. Это вы мерзко поступаете. Я-то говорю только правду, а вы лжёте.

Продолжаю дальше. Весной 1931 года, когда я вернулся с посевной, я был у Угланова. Угланов сообщил мне, что настроение у наших ребят боевое, что они требуют действий. Тут же Угланов высказал мысль о желательности получения соответствующих директив от Бухарина и намерен был организовать с ним встречу через Ефимку Цетлина или Афанасьева.

Через пару дней я вновь зашёл к Угланову. Просидел у него пару часов и направился домой по ул. Герцена. Это было вечером. На углу ул. Герцена я столкнулся с Бухариным. Я взял Николая Ивановича под ручку и предложил ему пройтись. Мы направились к Александровскому саду и стали прогуливаться по тротуару, расположенному возле сада.

Я рассказал Николаю Ивановичу о своих впечатлениях от командировки по проведению посевной кампании. Я говорил об этом озлобленно, затем перешёл к положению наших дел. Я сказал, Николаю Ивановичу, что нас, членов московского центра, жмут участники организации, требуя перехода к решительным действиям против ЦК партии, подчеркнул, что вы, Николай Иванович, и союзный центр медлите. В ответ на эти упрёки Николай Иванович осыпал меня тоже упрёками и говорит: «Вы всё говорите — действовать, действовать, а есть ли у вас кадры». Я ему сказал, что эти кадры вы сами хорошо знаете, у нас они есть, и сказал о Матвееве, Котове, Невском, есть молодёжь, например, в Промакадемии, которая будет действовать, и что надо только, чтобы руководство было более решительным. Тогда Николай Иванович и говорит: «Ну что же, надо действовать, и для нас совершенно ясно, что Сталин сам не уйдёт, его надо убрать». Так это было, Николай Иванович?

БУХАРИН. Я обо всём скажу, обо всём.

КУЛИКОВ. О встрече с Бухариным я передал Угланову и Котову и сказал им, что Николай Иванович заметил, что если кадры готовые есть, надо действовать.

А теперь я хочу сказать о себе и о своей контрреволюционной работе, о том, как я, лично, реализовал ваши указания, Николай Иванович. Я подумал — не убить ли Кагановича мне самому, и спросил совета Афанасьева. Афанасьев был очень злобно настроен. Он мне в ответ сказал: «Нам самим действовать опасно, сразу узнают, что это дело наших рук, надо лучше подобрать человека». И Афанасьев предложил привлечь для этого дела из Военной академии Носова и Филастова. Я действительно привлёк Носова.

ВОРОШИЛОВ. За что вы хотели убить Кагановича?

КУЛИКОВ. Так же как и Сталина — для того, чтобы обезглавить руководство.

Теперь о Невском. Я и раньше знал его как нашего человека.

МОЛОТОВ. Почему вы теперь это говорите, а не говорили раньше?

КУЛИКОВ. Я не мог найти в себе силы для того, чтобы сказать это раньше. Потом, когда я убедился в успехах и правоте генеральной линии партии, я начал понимать, что ошибался, но решительности это признать у меня не хватило. Я катился всё дальше и докатился. Я рассказываю всё.

ВОРОШИЛОВ. А вы тут маленько не перехватили?

КУЛИКОВ. Нет, Климент Ефремович, я не перехватываю, я говорю правду. Кажется, меня многие знали, что я всегда говорил правду и не врал.

МОЛОТОВ. Когда в Свердловск вас направляли, вы были очень озлоблены?

КУЛИКОВ. Да, был очень озлоблен. Чувствовал себя обиженным.

Продолжаю о Невском. Я сговорился с Невским на курорте о работе на строительстве библиотеки и устроился на эту работу. Я решил — пусть меня высылают из Москвы с треском, если считают это необходимым.

ВОРОШИЛОВ. Что значит — с треском?

КУЛИКОВ. Я не хотел уезжать из Москвы добровольно и решил подчиниться только силе.

Продолжаю о Невском. Вокруг Невского была группа правых. Я знал о существовании этой группы. Невский мне сам несколько раз рассказывал, что в ЦК работает некто Кицис. Ставку держали на него, считая, что он в курсе всех дел и от него можно многое получить.

ЕЖОВ. Тивель, может быть?

КУЛИКОВ. Нет, Кицис. Он работал, кажется, на небольшой архивной работе. С Невским я был связан до самых последних дней ареста. В декабре меня арестовали, а в ноябре я встречался с Невским, бывал у него на квартире, разговаривал с ним. Настроения у Невского были самые боевые: пока Сталин сидит, Егор Фёдорович, всё будет по-прежнему, нас будут гнуть.

ВОРОШИЛОВ. Когда и при каких обстоятельствах вы передали ему о решении всесоюзного центра?

КУЛИКОВ. Как только Невский приехал, он сейчас же начал вести со мной разговоры. Разговаривали мы с ним в библиотеке, где для этого были подходящие условия, так как народу туда ходит мало. Мы с ним разговаривали о всех новостях. В частности, Невский был связан с Галкиным, который работал в Верх[овном] суде. Многое из этих новостей мы с ним совместно обсуждали. Невский высказывал, например, такие вещи: ты знаешь, кто такой Каганович? Откуда он взялся? Говорят, он сапожник? Я отвечал ему: да, он кожевник. Невский всё время упирал на то, что, пока сидит Сталин и этот самый Каганович, всё будет оставаться по-прежнему. Я ему говорю: что же ныть, этим заниматься не стоит, нужно действовать. Он тоже согласился, что нужно иметь тройку, пятёрку самых хороших людей, известных, среди которых называлось имя Томского. Его он всячески расхваливал. Вскоре после этого прошёл слух, что Сталин болен.

МОЛОТОВ. Когда это было?

КУЛИКОВ. Это было в начальный период до 1930 года. Кстати, должен сказать, что Рютин тоже входил в нашу группу. На базе платформы Рютина мы и вели всю нашу работу. Эта платформа была всеми нами принята. Николай Иванович, вероятно, это тоже будет отрицать.

БУХАРИН. Буду.

КУЛИКОВ. Как же вы будете отрицать, Николай Иванович? Ведь эта платформа обсуждалась в 1932 году у Томского на квартире.

БУХАРИН. Я этой платформы не обсуждал.

КУЛИКОВ. Угланов тоже стоял на точке зрения этой платформы, и на основе её мы проводили всю террористическую работу.

МОЛОТОВ. Продолжайте о том, что вы начали говорить. О болезни тов. Сталина.

ВОРОШИЛОВ. Значит, прошёл слух, что Сталин болен.

КУЛИКОВ. Да. Прошёл слух о болезни Сталина. Рютин высказал такой взгляд: или этот человек, имея в виду Сталина, задался целью абсолютизма, или он сошёл с ума.

ЕЖОВ. А Бухарин отвергал это?

КУЛИКОВ. Нет, Бухарин вместе с другими смеялся по этому поводу.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Бухарин там был в это время?

КУЛИКОВ. Да. Он ходил то к нему, то ко мне.

БУХАРИН. К Рютину ходил?

КУЛИКОВ. Конечно, Николай Иванович. Вы всё это должны хорошо помнить. Томский во время одного из таких разговоров сказал: Сталин короновался. Да как же, Николай Иванович, вы этого не помните. А Рыков ходил и говорил: это сумасшедший дом. Да ведь мы вместе с вами, Николай Иванович, сидели и разговаривали обо всех этих вещах.

СТАЛИН. Это наша партия — сумасшедший дом?

КУЛИКОВ. Да, партия, Центральный Комитет. Говорилось также о том, что если придём к власти, никого не будем так бить, как Ягоду. Николай Иванович, и вы тоже... Только сейчас всего не припомнишь, а многое вы говорили, Николай Иванович, сколько раз вы мне говорили: Куликов, я бы сделал значительно больше. Смотри, что это за политика? Нашей политикой мы добились бы гораздо большего.

БУХАРИН. Это другое дело.

“КУЛИКОВ. Вот в том-то и вопрос, что это другое дело. Вы не только давали нам идеологию. А между тем вашей идеологией я был настолько пропитан, что дошёл до самых крайних мер. Да и не один я. Воспитались таким образом очень многие. И в том-то и дело, Николай Иванович, что вы организационно заправляли и центром, и террором, и документами.

Разве не было такого случая, когда я однажды пришёл к Угланову, а Угланов говорит: Егор, прочитай-ка эти тезисы. Я прочитал. Что же это такое? Надо, говорит, этот документ распространить, где его только отпечатать? И мы сговорились у вас в аппарате отпечатать этот документ, т. е. в Наркомтяжпроме.

ВОРОШИЛОВ. Какой это документ?

КУЛИКОВ. Угланов набросал тезисы нашей дальнейшей работы, опять-таки на основе рютинской платформы.

МОЛОТОВ. В каком году?

КУЛИКОВ. В 1932 году.

МОЛОТОВ. И они были напечатаны?

КУЛИКОВ. Этого я, к сожалению, не знаю.

Ведь вот, как будто, мелкий факт, а всё же факт. Сколько раз и Рыков говорил с иронией: ну, как ваш Полонский поживает. И вы, Николай Иванович, говорили: пусть Сталин попробует с этим Полонским дело сделать. Всё это было. Может быть, что-нибудь я забыл рассказать, но сейчас всего не припомнишь.

ЕЖОВ. Кончайте.

КУЛИКОВ. Нет, разрешите ещё сказать насчёт блоков. Помните, Николай Иванович, когда мы с вами разговаривали и когда я нажимал на вас в том смысле, что нужно активнее действовать и выступать против партии, помните, что вы мне говорили? Вы мне тогда повторяли: Куликов, придём к власти, нам одним не поднять этого дела. Верно, Николай Иванович? Честное слово, что это верно. А потом прямо ставили вопрос о том, что все старые кадры придётся привлечь к этому делу. А Угланов на основе этого развивал дальнейшую программу и тоже подтверждал, что нам одним не поднять это дело. Поэтому делался вывод о том, что надо иметь дело со старыми кадрами, троцкистами и зиновьевцами. Это был определённый блок. И именно отсюда он вытекал.

ВОРОШИЛОВ. В каком году это было?

КУЛИКОВ. В 1932 году. Этот год сильно повлиял на нас в том смысле, что мы увидели, что генеральная линия партии утвердилась, массы пойдут за партией, что нужно применять другие методы борьбы. Вот чем характерен для нас этот год. Исходя из этого, мы прямо подходили к вопросу о терроре, хотя должен сказать, что террор не отрицался нами с самого начала нашей организации. Всё время говорили о том, есть ли у нас твёрдые люди. Правда, мы никогда слово террор не упоминали, говорили как угодно об этом, но всегда понимали друг друга.

ВОРОШИЛОВ. Какие выражения употребляли вы для определения террора?

КУЛИКОВ. Надо устранить Сталина, убрать Сталина — вот как мы определяли свои методы борьбы. Организация насаждалась нами не только в Промакадемии, она была в Сокольниках, связи устанавливались через Афанасьева, Запольского, работавшего тогда в Орготделе МК. У них были свои кадры. По линии молодёжи был использован Матвеев.

Эти блоки существовали. Многое мне рассказывал об этом Угланов. И вы, Николай Иванович, должны об этом честно и искренне сказать. Он мне прямо рассказывал, что члены центра разговаривали об этом на квартире Томского. Разговор шёл о том, чтобы сблокироваться на базе террора. Правда, я не мог выудить у Угланова, какие люди привлекаются к этому блоку, но я утверждаю, что Угланов мне это со всей убедительностью рассказывал. И не только мне, а всем нам. Вот приблизительно всё.

ЕЖОВ. Следовательно, в 1928 году сложился союзный центр правых, который существовал до момента вашего ареста, как вы заявляете?

КУЛИКОВ. Да.

БУХАРИН. До какого года?

ЕЖОВ. До 1935 года. В состав центра входили: Рыков, Томский, Бухарин, Угланов и Шмидт. Кроме того, существовал московский центр в составе: Угланова, Куликова, Запольского, Котова и других. Из ваших показаний, которые имеют отношение непосредственно к деятельности центра и персонально к Бухарину, вытекает, что в начале 1932 года вы от Угланова получили указания, которые исходили якобы из союзного центра, о необходимости перехода к террористическим способам борьбы?

КУЛИКОВ. Да.

ЕЖОВ. В 1932 году, осенью, эти указания были подтверждены практически. Причём у вас в то время были настроения не только организовать убийство, но вы лично думали о том, как совершить это убийство?

КУЛИКОВ. Да.

ЕЖОВ. Затем, в 1932 году Бухарин при встрече с вами тоже передал директиву относительно того, что надо действовать активно, т. е. он передал директиву о терроре. Это было во время вашей встречи с ним у Александровского сада.

КУЛИКОВ. Да, да.

ВОРОШИЛОВ. После этих разговоров о терроре, вы не вели их ни с кем, кроме Невского?

КУЛИКОВ. Нет, ни с кем.

ЕЖОВ (обращаясь к Бухарину). Я прошу рассказывать в таком порядке: прежде всего показания, которые имеют отношение к периоду до 1930 года. Затем 1931, 1932, 1933 годы. Кроме того, ещё один чрезвычайно важный момент — это относительно кампании по дискредитации Кирова. По показаниям Куликова видно, что его вызвал Угланов, показал ему эти документы и сказал, что появились документы на Кирова...

СТАЛИН. После смерти Кирова?

ЕЖОВ. Нет, до смерти, в 1930 году. Что по поручению Бухарина и центра они послали человека в Ленинград, который должен распространить эти материалы и оттуда начать эту кампанию. Кто начал эту кампанию, Куликов не знает. Об этом тоже нужно рассказать.

БУХАРИН. Я должен, прежде всего, начать с заявления о том, что у меня с Куликовым никогда не было никаких столкновений. Я, как совершенно правильно сказал на пленуме Лазарь Моисеевич, всегда считал Куликова глубоко честным, необычайно преданным революции, партии и рабочему классу человеком. Так что опасения Куликова относительно того, что я буду его уличать или стараться его персонально дискредитировать, — этого у меня и в помине нет.

Второе замечание следующее: так как сейчас момент исключительно важный и с точки зрения моей личной судьбы, и с точки зрения общепартийной, я буду рассказывать абсолютно всё то, что я знаю, даже не стесняясь тем, что тут очень много привходящих моментов из области истории внутрипартийной борьбы, которые могут иметь чисто исторический интерес. Но если они хоть какой-нибудь ниткой привязаны к тем вопросам, которые мы сейчас обсуждаем, разрешите касаться и их.

Начало формирования этой правой оппозиции, оно известно. Совершенно верно, что в начале этой антипартийной борьбы сложилась группа, которую мы на своём жаргоне называли «тройкой», в которую входили: я, Рыков и Михаил Павлович Томский.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. А Угланова не было?

БУХАРИН. Он был несколько на отлёте. Это не было оформленной организацией, но Угланов часто бывал у нас. Вообще в ходу был тогда этот — термин «тройка», и все смотрели на нас, и на меня, в частности, как на лидеров правой оппозиции, чего я никогда не скрывал.

Каким образом началось это дело? Может быть, это некоторая историческая подробность, но она имеет интерес. Как началось дело у меня с точки зрения моих личных колебаний в правильности партийной линии. Я тогда был вхож в ГПУ. Одно время был представителем Центрального Комитета в ГПУ, и у меня сохранились большие связи. Я был членом Политбюро, имел большой авторитет и часто ходил в ГПУ, чтобы познакомиться с некоторыми материалами о настроениях и т. д.

Однажды я пришёл в ГПУ в тот момент, когда происходил целый ряд всевозможных крестьянских волнений и прочее. Ягода мне рассказал об этих вещах. Я его спросил: почему вы не сигнализируете об этом ЦК? Он говорит: это ваше дело ставить такие большие вопросы. Я его тогда попросил дать мне более связный материал. Он вызвал своего референта, если не ошибаюсь, Алексеева.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. В каком году это было?

БУХАРИН. В 1928 году. Это мне легко установить по некоторым дальнейшим эпизодам. Я от этих сообщений пришёл в большое волнение. Должен сказать, что абсолютно субъективно, без всяких каких-нибудь своекорыстных интересов, я всегда тревожился о положении дел в стране. Когда этот Алексеев рассказал мне все эти вещи, я понял, что дело неладно. Я с налета, сгоряча, побежал к Ворошилову, у которого в это время был Бубнов, и сказал о том, что происходит.

ВОРОШИЛОВ. Верно, ты у меня не один раз бывал.

БУХАРИН. Это было начало моих крупных сомнений и колебаний. Дальше — больше. Эта тревога за то, что происходит, непонимание того, что здесь нужно что-то предпринять, была исходным пунктом для того, чтобы постепенно сложилась эта группировка, причём я никогда не скрывал и постоянно говорил, что идеологически я...

ЕЖОВ. Нельзя ли покороче, по конкретным вопросам.

БУХАРИН. Столько же, сколько Куликову, можно мне?

ЕЖОВ. Главным образом о фактической стороне дела.

БУХАРИН. У нас сложилась, таким образом, эта тройка. Теоретические наши взгляды вам всем известны. Я неоднократно выступал с ними на пленумах ЦК и в Политбюро и поэтому рассказывать об этом не буду.

Я очень тревожился по поводу самой возможности возникновения фракционной борьбы. И, если вы вспомните, в том знаменитом документе, который Каменев пустил в оборот после моего преступного посещения Каменева, было прямо сказано о том, что фракционная борьба привела бы к тяжёлым последствиям и превратилась бы чуть ли не в гражданскую войну. Я это говорю и теперь, я всё время опасался развёртывания какой бы то ни было фракционной борьбы. Но я продолжал её вести, и это объясняется тем, что на меня нажимали: что же вы канючите, а не действуете. Это объяснялось не моей бесхарактерностью и внутренней слабостью или тем, что я неспособен к действию, но я совершенно определённо говорю, что я страшно опасался и противился развёртыванию дальнейшей фракционной борьбы. Должен сказать, что я тогда не произнёс ни одной речи вне пределов ЦК. Единственный тенденциозный доклад был мною сделан под председательством Вячеслава Михайловича Молотова на тему о политическом завещании Ильича.

МОЛОТОВ. Где это было?

БУХАРИН. Это было в Большом театре, в одну из годовщин со дня смерти Ленина. Этот доклад получил прозвище доклада о политическом завещании Бухарина.

Относительно документов, о которых здесь говорил Куликов. Я абсолютно не помню ни одного документа, который бы дискредитировал Сталина.

КУЛИКОВ. Вы мне говорили сами.

БУХАРИН. Единственный документ, который тогда в кругах оппозиции имел большой удельный вес, и который мы думали использовать для дискредитации Сталина, это было так называемое Завещание. Но печатать этот документ не имело ровно никакого смысла, потому что он был всем известен. О чём могла идти речь ещё? Может быть, Куликов путает, и речь шла о другом документе. Я набросал однажды тезисы нашей оппозиционной платформы и показал их Пятакову, который лежал тогда в больнице. Пятаков, по моим догадкам, немедленно сообщил об этом Серго. Потому что, когда меня после этого допрашивали в Политбюро, Серго сказал одно слово: Бухарин считает, что мы строим новые заводы, но они попадут белогвардейцам. Из этих слов я понял, что Серго узнал об этом документе. Но я этот документ никому не показывал и уничтожил его.

СТАЛИН. Это были тезисы?

БУХАРИН. Да. И так как Серго на Политбюро произнёс эти слова, я понял, что Пятаков ему об этом рассказал, хотя внешне он ничем этого не доказывал, посылал ко мне своих дочек и говорил мне: милый Коля. А вышло так, что я показал ему этот документ, а он показал его Серго, о чём я узнал по этой одной фразе.

КУЛИКОВ. Разве об одном документе идет речь? Там целый ящик был, его хотели закопать в землю.

БУХАРИН. Ящик документов, которые бы компрометировали Сталина, я не представляю себе.

ЕЖОВ. Куликов показал, что в 1929 году вы — Бухарин, несколько раз имели дело с документами, которые могли понадобиться для борьбы против партии. Куликов сказал: я обдумаю, куда их спрятать.

КУЛИКОВ. Правильно, искали человека, который бы спрятал эти документы.

ЕЖОВ. Вы это отрицаете?

БУХАРИН. Я не помню, было это или нет. Я только объясняю, о каких документах могла идти речь. Так как я не хотел, чтобы кто-нибудь прочитал эту платформу, я её уничтожил.

СТАЛИН. Ну, это же неважно.

БУХАРИН. На собраниях, которые происходили у нас, вначале бывало много людей, тот же Полонский, Антипов и целый ряд других.

СТАЛИН. У вас ничего нелегального не было? Было всё то, что известно?

БУХАРИН. Нет, я этого не говорю.

ВОРОШИЛОВ. Одним словом, первые собрания не были сугубо важными, конспиративными. Они были полуоткрытые?

БУХАРИН. Да, совершенно правильно. Тогда были более вольные нравы, и я не считал это предосудительным. Кроме того, у меня на квартире нельзя было устраивать конспиративных собраний. Устраивать собрание в Кремле — это не большая конспирация. На квартире у меня постоянно толкался целый ряд товарищей, которые обсуждали различные вопросы. Вначале эти группировки не были зафиксированы, но они так или иначе стремились к тому, чтобы как-то зафиксироваться и кристаллизоваться. Одни были связаны со мной и моими учениками — слепковцами, другие были в углановской группировке, куда, в частности, входил целый ряд людей из московской организации и Куликов.

Потом начались различные колебания и споры. Углановская группа всё напирала на нас: что вы болтаете, но ничего не делаете. Мы теоретизировали по поводу того, что нужно делать, и в этом проходило время. Затем, и здесь Куликов неправ или забыл, Угланов, Куликов и другие подали заявление на ноябрьском пленуме в 1929 году, в котором говорили следующее: мы хотим идти вместе с партией, но не хотим идти вместе с Бухариным. За это я и обиделся. Это можно проследить по тому заявлению, которое, очевидно, имеется в архивах.

КУЛИКОВ. Вы обиделись не за то, что мы с вами не хотели идти, вы обиделись на то, что мы хотели идти с рабочим классом.

БУХАРИН. Нет, это неправда. Никакого решения общесоюзного центра или какого-то иного центра относительно этого маневра не было.

ЕЖОВ. Сам по себе маневр был, но не было решения?

БУХАРИН. Я не знал тогда относительно того, что это — маневр или не маневр. Я думал, что определённая группа отошла от нас, отошла раньше, чем нужно было, как мне тогда казалось. Это не было сговором ни со мной, ни с Рыковым, ни с Томским. Я тогда действительно обиделся на то, что мои тогдашние союзники учинили такой шаг.

КУЛИКОВ. Вы со мной говорили, что нужно организованно отступить.

БУХАРИН. Может быть, я это и говорил, но этот шаг был сделан помимо решения какого-то центра. Затем фактическая сторона, связанная с этим документом касательно Сергея Мироновича Кирова. Угланов однажды пришёл ко мне и показал мне не документ о Кирове, а статью Кирова в «Тереке» по поводу какого-то думского дела, выступления какого-то митрополита или что-то в этом роде. Я на это дело особого внимания не обратил. Я этот факт абсолютно не отрицаю, Угланов мне показывал этот документ, но что он с ним сделал, я не знаю.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. А когда здесь разбирали это дело, ты присутствовал и ничего не рассказал.

БУХАРИН. В тот период я не считал необходимым всё говорить. Я вёл тогда антипартийную борьбу. Я подал заявление в 1930 г., а это было до этого.

СТАЛИН. Какое заявление?

БУХАРИН. О признании своих ошибок. Это было после того, как группа Угланова-Куликова отошла. Я ни капли не сомневаюсь в том, что Куликов показывает абсолютно искренне и честно, и верю в то, что он сейчас говорит. Но я категорически протестую и заявляю, что ни духом, ни делом, ни помышлением не виновен в том, что когда бы то ни было имел установку относительно террора и передавал директивы относительно террора. Я могу только попытаться объяснить, каким образом могло сложиться такое мнение, или каким образом Куликов мог подумать о такой вещи.

МИКОЯН. Ты отрицаешь свидание у Александровского сада?

БУХАРИН. Я объясняю дело таким образом. Это раздвоение, которое было в организации и которое шло по линии, с одной стороны, верхушки, тройки, и, с другой стороны, углановской группы, — это расхождение было фактически двоецентрием, и о том, что делалось в одной половине, я не был поставлен в известность и не ощущал этого.

СТАЛИН. Ловко сделано!

ВОРОШИЛОВ. Как могло появиться такое мнение у Куликова, которого ты сам признаёшь человеком честным. Куликов прямо говорит, что однажды, гуляя с тобой у Александровского сада, он получил прямое указание.

БУХАРИН. Я даю абсолютно честное слово, что никогда мне в голову не приходила идея относительно террора. Если я говорю о том, что я всегда боялся развёртывания фракционной борьбы, и если это имеет какую-то дозу вероятности, то как можно объяснить, что я сразу перескочил на террор?

СТАЛИН. А Томский как?

БУХАРИН. Томский никогда насчет террора не разговаривал.

ВОРОШИЛОВ. Ты знал, что Томский не только чужд этим мыслям, но и действиям[?]

БУХАРИН. Я понял из того, что говорилось на последнем заседании пленума ЦК, откуда у вас появились эти мысли относительно Томского. Очевидно, из того разговора, который Сталин вёл с Томским, придя к нему однажды ночью. Но заверяю вас честным словом, что никогда к этой теме Томский впоследствии не возвращался.

КУЛИКОВ. Николай Иванович, помните, у Кремлёвской больницы, когда я передал вам, что ходят слухи о болезни Сталина, вы мне прямо сказали: ничего страшного, Сталин здоров как бык. Я совершенно откровенно об этом говорю. Вы даже говорили: напрасна вся ваша гуманность. Сталин сам никогда не уйдёт. Сталина надо устранить. Это было в 1929 году.

БУХАРИН. Из чего складывается эта террористическая версия? Во-первых, как видите, из того, что я говорил: Сталин здоров как бык, и что я говорил: где же ваши крепкие люди. Я это действительно говорил, потому что на меня углановская группа всё время нажимала: что вы занимаетесь болтовнёй, или это чепуха, или нужно действовать.

ЕЖОВ. Бухарин, нельзя ли конкретнее о разговоре в 1932 году с Куликовым?

БУХАРИН. Я действительно встретил Куликова в переулке, где жил Угланов. Он взял меня под руку. Правильно и то, что я страшно субъективно эту историю переживал и даже плакал. Я разводил руками и говорил: что делать? Он говорил: ничего, нужно действовать. Я действительно спрашивал: где же у вас крепкие люди? Мы никогда не произносили слово террор, а говорили о твёрдых людях.

МОЛОТОВ. А что значит действовать? Ты в каком смысле это говорил?

БУХАРИН. Я ничего не говорил относительно действий.

ЕЖОВ. В 1932 году ты счёл возможным вести с Куликовым разговор о том, что нужно действовать, нужны крепкие люди. Зачем они были нужны?

БУХАРИН. Я тогда вёл ещё борьбу с партией. Я говорил, что не нужно вести борьбу, а они говорили, что нужно вести борьбу с партией.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Это в 1932 году?

БУХАРИН. Я не помню, когда это было.

МИКОЯН. Некоторые вещи ты здорово помнишь, а что нужно вспомнить, не можешь.

БУХАРИН. Я не отрицаю разговора, и это могло быть в 1932 году, но смысл этого разговора заключался не в этом. Куликов выставлял против меня такую аргументацию: чего ты сидишь, тогда, как нужно драться. Таким образом, он меня ругал за бездеятельность.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. В каком году?

БУХАРИН. Я не помню.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Получается, что в 1930 году ты подал заявление, что прекращаешь борьбу с партией, а в 1932 году эту борьбу продолжал.

БУХАРИН. У меня были сторонники, они на меня напирали. У меня есть одна совершенно точная дата. Этот последний разговор, когда я видел Угланова летом 1932 года, был действительно последним, и я утверждаю, что ни единого человека из углановской группы и своей бывшей группы я после этого ни разу не видел. Это очень интересно для того, чтобы действительно распутать весь клубок этих дел. Я на этом более подробно останавливаюсь.

ЕЖОВ. Значит весной 1932 года Куликов приехал с посевной кампании, пришёл к Угланову и, сговорившись, решил встретиться с Бухариным. Самый факт встречи с Куликовым в переулке ты не отрицаешь?

БУХАРИН. Нет.

ЕЖОВ. На тебя нажимали, а ты аргументировал дело таким образом: не надо драться, потому что нет крепких людей?

БУХАРИН. Я считал это дело абсолютно безнадёжным и ненужным. Я подал заявление в 1930 году, но я ещё поддерживал некоторые сношения с людьми, я изживал эти остатки своей собственной идеологии.

ЕЖОВ. Считаешь ли ты допустимым такой факт, что к тебе приходит человек, приехавший с посевной кампании, который сообщает, что надо вести борьбу против партии, что нельзя сидеть сложа руки, а ты отвечаешь, что у вас нет крепких людей. И это после того, как в 1930 году ты подал заявление о признании своей неправоты в борьбе с партией. Значит, ты считал возможным скрыть этот факт от партии?

БУХАРИН. Сейчас я ничего не скрываю, а тогда я считал возможным скрыть это, и объясню почему. Это было, может быть, моей ошибкой, которую я делал по отношению к своим ученикам и углановским людям. Дело в том, что я надеялся на изживание и у них этих самых процессов. Я старался подводить их к этому исподволь. Тут были и личные мотивы. До 1932 года у меня не было ясности в вопросе о стимулах в земледелии. Я не понимал, как пойдёт дело с коллективизацией с точки зрения товарооборота и т. п. После законодательства о советской торговле в 1932 году вопрос для меня стал абсолютно ясен. Поэтому вполне возможно такое положение вещей. У меня не хватало присутствия духа сказать своим людям, что всё, что я говорил раньше, это абсолютная чепуха. Это было у меня ложным педагогическим методом, который, конечно, был очень глупым. Ведь они сразу могли сказать: это есть измена, ты переходишь на сторону противника.

МИКОЯН. А партия — это противник?

БУХАРИН. Я боялся, что эти товарищи мне так скажут, и поэтому не давал решительных и резких формулировок. Теперь я понимаю, откуда появилась эта версия.

Последний раз с Углановым я виделся в 1932 году, зайдя специально к нему на квартиру. Тогда появились какие-то особые трудности, были волынки на ряде предприятий. Я знал, что Угланов необычайно истеричный человек, подверженный необычайным колебаниям. То он плачет, то потрясает кулаками, то весь дрожит от напряжения и т. д. До меня дошли слухи, что по каким-то городам разъезжает публика и говорит, что имеются директивы относительно того, что нужно поднимать и оживлять фракционную деятельность и проч. Зная, что представляет собою Угланов, я пришёл к нему и сказал: нужно работать с партией целиком, нужно сидеть и выполнять партийные решения, нужно бросить всю фракционную борьбу.

Тогда же, летом 1932 года, по другой линии, по линии моих бывших учеников, у меня был разговор со Слепковым. Я ему сказал: нужно всё абсолютно кончать. Совершенно ясна правильность генеральной линии партии. Он мне сказал: хорошо. Я после этого уехал в отпуск и, когда вернулся из Средней Азии, из отпуска, застал такую картину. Эти юноши устроили конференцию и были почти все арестованы. Тут же появилась на свет брошюра о рютинской платформе и целый ряд связанных с этим всевозможных вещей.

Уверяю вас, что относительно рютинской платформы я не имел никакого представления. Я считал, что не может быть, чтобы эти мои бывшие ученики после того, как я говорил со Слепковым, пойдут на такую авантюру. Я даже за них заступался, а потом оказалось, что они все арестованы. Я видел эту рютинскую платформу физически при таких обстоятельствах. Тов. Сталин или показал мне сам, или приказал показать мне рютинскую платформу. Я её перелистал, посмотрел оглавление и помню, что у меня со Сталиным был по этому поводу разговор, причём различные догадки строились насчёт того, кто мог это написать. По крайней мере, Сталин говорил, что, вероятно, это написал Зиновьев.

С этого времени я ни единого человека, ни из группы своих учеников, ни из углановской группы абсолютно не видел.

ЕЖОВ. Ты подал заявление о признании своей вины в 1930 году?

БУХАРИН. Да.

ЕЖОВ. Весной 1932 года Куликов тебя информирует о тяжёлом положении в деревне, говорит, что народ требует открытой борьбы против партии, нажимает на тебя, а ты, для того, чтобы показать, что ты против этой борьбы, аргументируешь следующим образом: нет у вас крепких людей, если есть эти люди — покажи их, тогда будем говорить.

Считаешь ли ты допустимым даже с партийной точки зрения скрыть этот факт от партии? К тебе приходит человек с настроением драться против партии. А ты это скрываешь. Считаешь ли ты возможным такой факт, что осенью 1932 года ты был на квартире Угланова по поводу того, что до тебя дошли слухи, будто собираются драться против партии. И чтобы не открывать драку ты считаешь нужным скрыть этот факт от партии?

БУХАРИН. Я считаю, что эти мои шаги были ошибочными. Но я объясняю, из каких соображений я тогда исходил. И по отношению к моим ученикам, к группе молодежи, и по отношению к углановской публике у меня всегда было желание привести их в нормальное партийное состояние. Я старался это сделать, может быть, совершенно неверными методами. Я боялся, что если я скажу Куликову и другим о том, что мы совершенно обанкротились, они мне скажут: ага, и ринутся в противоположную сторону. Я хотел оставить какие-то верёвочки.

ЕЖОВ. Зачем тебе нужны были эти верёвочки?

БУХАРИН. Они нужны были для того, чтобы по возможности исправить людей. И по отношению к Угланову было то же самое. Если бы я ему сказал о нашем крахе решительным образом, он бы двинулся в другую сторону, а я знал экспансивность этого человека. Я хотел привести всех их в лоно партии. Я боялся не того, что потеряю этих людей для себя, я боялся, что они будут потеряны для партии, в том числе и Угланов. Эти честные намерения у меня были.

ЕЖОВ. Ты сказал, что мысль о возможности применения террора могла появиться у Куликова и других потому, что в 1932 году ты узнал относительно каких-то активных методов борьбы бывших правых оппозиционеров, которые разъезжают по городам, как ты выразился. Ты боялся, что и Угланов двинется по этой линии, зная его экстремистские настроения. Ты боялся террора.

БУХАРИН. Нет, о терроре я не думал.

ЕЖОВ. А почему ты думаешь, что отсюда могла возникнуть мысль о терроре?

БУХАРИН. Я представлял себе дело так. За этот период, когда я от этого дела совершенно отошёл, не в смысле персональных связей, у меня появились какие-то заместители. Из какого лагеря и откуда, я не знал. С Невским я никогда ни о чём не разговаривал. Может быть, это был Невский или Рютин, я не знаю. Одним словом появилось замещение бывшего правого руководства какими-то новыми людьми, одним человеком или группой. Относительно своих бывших учеников я должен сказать, что по указанию тов. Сталина мне давали читать их показания, и я их читал. В некоторых показаниях было прямо написано, что Бухарин ненадёжный человек, что он стал на общепартийную линию, что вообще с ним нужно расквитаться.

ЕЖОВ. Ты сказал, что в 1932 году у тебя ещё не были изжиты колебания, и эти колебания были в вопросе о земледелии.

БУХАРИН. Я точнее скажу. Я абсолютно добросовестно и честно занял партийную линию, но не могу сказать, что для меня всё было понятно и ясно. Если бы я видел тогда весь план целиком, как он сложился, я бы ни в какую оппозицию не пошёл. Я очень мучился и не знал, как мне выйти из этого положения. В 1932 году картина для меня была неясна. Я рассуждал так: ну, хорошо, машины мы дадим в деревню, а как мужик будет эти машины проворачивать, за что он будет бороться. Я этот пункт мучительно переживал. Этот пункт для меня был неясен, он меня внутренне мучил. Когда появилось это законодательство и я понял, что дело идёт относительно советской торговли, для меня этот пункт стал совершенно ясным, как стала ясной полная победа генеральной линии не только в основном, но и во всех своих основных частях.

Поэтому я подчёркиваю этот основной факт, подчёркиваю его не для моего самооправдания, а для действительного положения вещей с точки зрения разбора всех этих внутрипартийных отношений. Именно с этой точки зрения он играет исключительную роль, и я обращаю на него внимание. Повторяю, что с 1932 года, т. е. после разговора с Углановым на его квартире, о котором я имел честь докладывать, я ни одного человека ни из углановской группы, ни из слепковцев физически не видел и никаких, ни прямых, ни косвенных, сношений с этими людьми не имел. Поэтому эта дата чрезвычайно важна и с моей личной точки зрения и с точки зрения общей. Как я себе это дело представляю? Очевидно, раз борьба шла дальше и докатилась до террора, бывшие правые пошли по какому-то другому руслу, и это вырвалось из моих рук целиком.

МОЛОТОВ. Разговор с Куликовым был о терроре?

БУХАРИН. Я уже говорил об этом, в каком смысле вёлся разговор.

ЕЖОВ. Куликов рассказал нам во всех подробностях вашу встречу у Александровского сада. Нельзя ли рассказать ту часть разговора, где ты аргументировал, что у вас нет людей?

БУХАРИН. Куликов меня ругал отчаянно. Вы, говорит, только болтали, а никакого дела не делаете.

МИКОЯН. Какого дела?

БУХАРИН. Не ведёте антипартийной работы. А я тогда антипартийной работы не вёл.

МИКОЯН. Это ещё неизвестно.

БУХАРИН. Он на меня нажимал и ругал за то, что я антипартийной работы не веду. Я уже объяснял это. Вместо того, чтобы прямо сказать ему: брось говорить глупости, я боялся, что, если я так скажу, эти люди будут потеряны и скажут: этот человек пустился во все тяжкие и отошёл от нас.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. А разве он не знал, что ты перешёл на сторону партии, подав в 1930 году заявление с признанием своих ошибок?

БУХАРИН. Если вы меня спросите, правильно ли и партийно я тогда поступал, я не буду говорить, что я поступал правильно и партийно. Я думал, что поступал целесообразно даже с общепартийной точки зрения, а на самом деле это было неправильно, нецелесообразно и непартийно. Этого я не отрицаю.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. В каком году ты показывал свою платформу Пятакову?

БУХАРИН. Это можно посмотреть, я не помню точно. Во всяком случае, это было в гораздо более ранние годы.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Раньше 1930 года?

БУХАРИН. Да, конечно. Вы помните, как на заседании Политбюро вы все меня расспрашивали, покажи документ, а я упирался и не показывал. Значит, это было тогда, когда я ещё находился на позиции совершенно открытой борьбы внутри ЦК. Что же касается того, о чём говорит Куликов, будто вся работа велась на основе рютинской платформы...

ЕЖОВ. Отвечайте на конкретные факты, на конкретные обвинения, которые он вам предъявил. Куликов говорит, что вы обсуждали эту рютинскую платформу на квартире у Томского.

БУХАРИН. Я лично не обсуждал. Куликов говорит, что Угланов рассказывал ему, будто вся работа велась на основе рютинской платформы, вплоть до 1935 года. Мы же разбираем вопросы, которые вплотную подводят нас к современным вещам. Я прошу, как угодно обследовать этот вопрос, но опять-таки заявляю, что в 1932 году я никого из этих людей не видел по обеим составным половинкам. Так что говорить, что я мог принимать какое-либо участие в этой работе...

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Он же говорит о разговоре на террористические темы, который происходил весной 1932 года.

БУХАРИН. Да, и он говорит, что это стало исходной позицией для того, чтобы вести на этой платформе всю работу вплоть до 1935 года.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Верно это, Куликов?

КУЛИКОВ. Верно.

БУХАРИН. А я это отрицаю. Я расчленяю вопрос: до 1932 года, куда включается весенний разговор, и после 1932 года вплоть до 1935-1936 года. По первому периоду я вам объяснения давал. Вы можете считать их убедительными или неубедительными, верить мне или не верить. Я говорю совершеннейшую правду. Я категорически отрицаю самую мысль о терроре. Никто не может доказать, что в период после 1932 года меня видели хоть с одним человеком из лагеря бывшей правой оппозиции, и уже по одному этому становится понятно, что я не мог принимать участие в проводимой работе.

Пометы:

Л. 84. На верхнем поле, слева простым карандашом: 30 экз.
33 стр.

Л. 116. Полевому полю синим карандашом: Ежов (автограф)

Л. 116 об. Снизу справа простым карандашом: Из папки 35

 

Направление: 
Государство: 
Датировка: 
1936.12.07
Период: 
1936
Метки: 
Источник: 
Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года: Документы и материалы. Москва. РОССПЭН. 2017
Архив: 
РГАСПИ. Ф. 17. On. 171. Д. 260. Л. 84-116. Машинописный экземпляр с рукописной правкой

Mon, 08 Oct 2018 07:43:15 +0000
Заявление Н. И. Бухарина Пленуму ЦК ВКП(б) с просьбой объективной оценки его политической деятельности

7 декабря 1936 г.

В ЦК ВКП(б)
тов. СТАЛИНУ

ВСЕМ ЧЛЕНАМ И КАНДИДАТАМ ЦК ВКП(б)

В речах на 1-ом заседании пленума ЦК, в особенности в речи тов. Кагановича, была развита обвинительная аргументация против меня с различных точек зрения: и с общеполитической (программно-платформной), и с организационной, и с тактической, при использовании соответствующих показаний и на основании ряда общих соображений. Насколько я мог удержать в памяти эту аргументацию, я противопоставляю ей, и в интересах объективного разбора дела, на чём особенно настаивал тов. Сталин, и в интересах своей собственной защиты, свою аргументацию.

I. Программа-платформа

В ряде речей был поднят вопрос о платформе контрреволюционеров. Тов. Каганович выставил тот аргумент, что у всех бывших оппозиционных групп, превратившихся, при продолжении борьбы, ныне, в своём развитии, в контрреволюционные банды, у всех них, включая теперешних троцкистов-террористов — одна платформа, списанная у правых и сформулированная ещё в давнишние годы (борьба против индустриализации, коллективизации и т. д.). Отсюда — следует заключение, — немудрено, что на ней объединились все они и теперь (включая, что предполагает мою виновность от начала до конца, и меня самого). Это — аргумент виновности от «программной стороны».

Напоминаю, прежде всего, что в заключительном слове на процессе тов. Вышинский выставлял, на основе своих данных, тезис о «голой власти». Напоминаю также, что в своём письме членам ПБ ЦК ВКП(б) я возражал против такой постановки вопроса о троцкистах-зиновьевцах, считая её совершенно недостаточной и поверхностной.

Что же предлагает тов. Каганович как объяснение, служащее ему, в то же время, обвинением против меня?

Старую (1928/29 года) платформу правых!

Скажите, однако, разве можно предположить, чтобы кто-либо, на пороге 1937 года, просто повторял, какие бы то ни было, установки 1928/29 годов?

Конечно, это предположение не выдерживает критики. Но оно противоречит и непосредственным фактам.

Что касается троцкистов, то, ведь, у них есть пресса, документы, даже свой, так называемый, с позволения сказать, «IV Интернационал». Их платформа, от начала до конца дышащая контрреволюционной злобой против СССР и нашей партии, весьма современна, и она объясняет нам и их пораженческую тактику, и их террор. Она исходит из тезиса о превращении «бюрократии» СССР в новый класс-эксплуататор (завершение термидора, из бешеного отрицания нашей внешней политики (и по линии СССР, и по линии Коммунистического Интернационала): отрицания тактики народного фронта, как предательства, отрицания всей нашей позиции по отношению к защите отечества и т. д. Против, якобы, совершенно переродившейся власти — у них лозунг свержения, пораженческая тактика во время войны и союзы с кем угодно для этой цели. При такой бешеной злобе к самым основам нашей политики (и ещё более к её персональным носителям') и при централизации нашей власти, они поставили и вопрос о терроре в порядок дня. Законченные изменники, но с актуальной программой, программой на злобу дня.

Я не осведомлён о том, что думают правые, оставшиеся правыми, по той простой причине, что, как сказано, не имел и не имею с ними связей.

Что касается меня лично, то даже при полном недоверии к моим словам, всё же нельзя предположить, чтобы я мог просто пройти мимо двух пятилеток. В действительности же я не имею ни атома разногласий с партийной линией, доказанной и проверенной гигантским массовым опытом всех последних лет, и все последние годы эту линию со всей горячностью и убеждённостью защищал. Это т. Каганович считает заранее исключённым!!

Я категорически отрицаю, какую бы то ни было, солидаризацию — и в прошлом, и в настоящем — рютинской платформой (о чём говорится, судя по речам, в показаниях Сосновского). Рютинской платформы я даже не читал и никак не мог её обсуждать на «центре организации», ибо никакого «центра организации» в это время (т. е. поздней осенью 1932 г.) не существовало. Тов. С. Косиор удивляется, что мне показали платформу, а я её не читал. Дело объясняется очень просто. Показывал мне её, если не ошибаюсь, сам Сталин. Я эту платформу перелистал, прочёл оглавление, затем был разговор со Сталиным на тему, кто её мог написать. Значит, в этих пределах, плюс последующий разбор дела на ЦК, разумеется, у меня было о ней известное представление. Но, ведь, мне хотят навязать, будто я считал эту грязную стряпню своим евангелием, неоднократно мной обсуждавшимся. А когда я против этого защищаюсь, т. Молотов называет меня самоадвокатом. Что ж поделать, если мне приходится защищаться от чудовищных наветов одному, и только самому? “Рютинскую платформу я, на основе вышеупомянутых данных, всегда считал грязной контрреволюционной стряпнёй.

Но пойдём дальше. Ведь, рютинское произведение, как известно, датируется 1932 годом, а с тех пор произошли гигантские изменения во всей стране и во всём мире. Кто же может теперь вообще стоять за платформы, столь архаические?

Значит, общий аргумент о платформе в той форме, как он развивался тов. Кагановичем, неправилен. Правильным остаётся, лишь положение, что все виды оппозиции превращаются, если они во время не остановятся в своём развитии, в контрреволюцию, которая ведёт к реставрации капитализма.

Между тем, на основе “ этих неверных общих рассуждений тов. Каганович делает свой вывод, будто можно считать установленным (!!) факт (!!), что Бухарин солидаризовался целиком с платформой троцкистско-зиновьевской банды, и что это верно

и для [19]28, и для [19]32, и для [19]33, и для 1934 годов! Как можно делать такие выводы?!!

II. Оргсвязи и террор

Против меня выдвигался ряд «аргументов», говоривших о моём якобы «участии» в злодейской работе троцкистов-зиновьевцев. В своей речи тов. Каганович (и тов. Сталин в своих репликах-вопросах) останавливались на показаниях Угланова. Яковлева, Куликова.

Но, прежде всего, ещё раз об очной ставке моей с Сокольниковым. Тов. Ежов (и т. Каганович) утверждают здесь, что у них от этой ставки получилось впечатление, что я знал о террористических установках. Знал — значит, имел известное отношение. Мне же было сказано после ставки, что у них впечатления такие, что я к делу не имею отношения. Мне кажется, что последующие разъяснения насчёт юридических и не юридических оснований не могут относиться к впечатлениям. Но я-то утверждаю, что из этой очной ставки ничего нельзя было получить, т. к. Сокольников признал, что он со мной о политике не разговаривал. От чего же могли, получиться «впечатления»?

Нельзя не отметить всей категоричности утверждений тов. Ежова, который говорил, что «правые» (т. е. и я в том числе) безусловно были осведомлены о всех террористических и иных планах троцкистско-зиновьевского блока. Тов. Сталин говорил лишь о сомнениях «партийного характера». Я понимаю, что при сложившейся обстановке можно подозревать. Но я не понимаю, как можно на этой основе давать категорические формулировки в духе тов. Ежова. Здесь уже считается доказанным то, что доказательству ещё подлежит (и может быть целиком отвергнуто).

Теперь о правых, о показаниях Угланова. Яковлева. Куликова.

В своём письме членам ПБ ЦК ВКП(б) я утверждал, что около конца 1933 г. я оборвал даже личные отношения с Томским и Рыковым, быв у Томского, вероятно, всего однажды, и у Рыкова последний раз, думаю, в 1934 г. Таким образом, даже личные связи, прежде столь тесные, были оборваны. Уже по одному этому существование прежней «тройки» — миф и клевета одновременно. Я предлагал обследовать этот вопрос со всех материальных его концов.

Теперь вопрос об Угланове. Угланова я видел последний раз накануне отъезда в отпуск в Среднюю Азию в 1932 г., настаивая на полной сработанности с партией и предупреждая против всевозможных шатаний, которых я опасался из-за неустойчивости Угланова. С тех пор я от Угланова и об Угланове не имел абсолютно никаких известий, ни письменных, ни устных, ни прямых, ни косвенных.

Следовательно, что бы ни показывал Угланов, это не может иметь по отношению ко мне никакого значения за вторую половину [19]32, за [19]33, [193]4, [193]5, [193]6 годы.

Если Угланов показывал, что он, Угланов (как говорил тов. Каганович), готовил убийство Кирова, то этот страшный факт доказывает, до чего докатился Угланов, продолжая борьбу и не остановившись. Напрасно т. Каганович описывает Угланова твёрдым человеком: У[гланов] — неимовернейший истерик с огромными колебаниями. Он был ярым антитроцкистом в период общей борьбы с Троцким. Он первый ушёл от правых (вместе с Куликовым на ноябрьском пленуме [19]29 г.). Он, очевидно, снова вернулся к фракционной работе и затем «эволюционировал» к троцкистам и зиновьевцам.

Но причём здесь я? Разве я отвечаю за всех бывших когда-то со мной людей? Тогда почему, товарищи, бывшие в «демократическом централизме» и отошедшие от него, не отвечают за Дробниса, бывшие когда-либо с Троцким — за Троцкого, бывшие с Зиновьевым — за Зиновьева — Каменева и т. д. и т. п.? Разумеется, я ни в малой степени не хочу задеть этих, сидящих сейчас на пленуме, товарищей. Наоборот, я хочу показать всю вздорность такой постановки вопроса. Следовательно, для вины нужно ещё, чтоб обвиняемый эту вину совершил, т. е. чтоб он был с антипартийными" людьми связан преступной связью общих задач, целей, дел. Но где здесь по отношению ко мне хоть тень доказательств? Или это не правда, что я не видел Угланова с лета 1932 года, а также и его ближайших друзей? Нет, это правда, и поэтому «эволюция» Угланова не имеет никакого отношения к моей эволюции: мы стоим по разные стороны баррикады.

Если тов. Сталин ставит вопрос о расследовании, то тов. Каганович с размаха прямо утверждает, что «нам» (и мне в том числе) «не удалось осуществить подлое убийство Кирова». Что это такое? Какое право — политическое, юридическое и нравственное — тов. Каганович имеет произносить подобные слова? И это называется «разбором дела»! В «доказательство» тов. Каганович приводит следующий аргумент: Томский бывал у Зиновьева, а я, как «философ», должен был «унюхать» терроризм Зиновьева. Я не буду снова повторять о своих отношениях с Томским. Но почему, напр[имер], тов. Каганович не «унюхал» своего зама, Лифшица? А ведь не «унюхал»! Это не упрёк, а констатирование общей беды, проистекавшей из-за особой виртуозности маскировки. Значит, нельзя такими аргументами доказывать чью-либо виновность. Это слишком просто.

Примерно то же относится и к показаниям Яковлева и Куликова (о рютинской платформе я уже говорил). Я совершенно не имел за последние годы никакого представления о том, где они, что они делают вообще, уже не говоря о политике. Что это так, можно, я думаю, объективно доказать путём соответствующих вопросов.

Таким образом, падает всё построение о каком-то правом центре во главе с Бухариным и др.  и его ближайшем окружении, и о переходе этого «центра» на троцкистские рельсы. Всё это вздор и чепуха.

Не вздор и не чепуха — возможность «самостоятельной» эволюции Угланова и Ко, но уже без всякого отношения и без всякой связи со мной: они разочаровались в «изменившем» Бухарине и стали искать себе других. Этого я не отрицаю — это возможно.

Переносить собрания 1928 г. у меня на квартире части членов ЦК (кстати, эти собрания были открытыми в Кремле, где всё регистрировалось) на последние годы — это значит перемешивать всё и вся.

Кстати. Тов. Каганович оперирует всюду неизменными категориями: у него платформы и люди стоят на одном месте, а в то же время аргументы берутся из разных эпох.

Например, тот же Угланов был, повторяю, главной фигурой в Москве против Троцкого, и Троцкий бешено его ненавидел в своё время. Если теперь Угланов стал близок к троцкистам, то это есть лишь подтверждение его крайней неустойчивости, из которой могли проистекать различные последствия.

Тов. Каганович, говоря о разных связях, употребляет для доказательства часто приём такого рода: если X видел У, а У видел Z, a Z видел U (и при этом, скажем, передал ему список кандидатов в новое правительство), то, значит. X об этом знал. На самом деле это может быть, а может и не быть, и общим доказательством такой приём служить отнюдь не может.

Тов. Каганович останавливался и на слепковцах. Но, как известно, они были арестованы ещё осенью 1932 года, и, как ни поучительна история этой группы, скатившейся к контрреволюции, но она не может быть материалом для непосредственных суждений о деятельности за последние годы. А именно этот вопрос и подлежит распутыванию.

За Томского я отвечать не берусь и не могу после того, как наши отношения порвались.

Относительно встречи т. Сталина с Томским в 1928 г., ещё до образования правой оппозиции, я очень мельком, помнится, слышал тогда же от Томского, и рассказ его не мог отличаться ясностью, ибо во время встречи Томский, как он говорил, был в абсолютно невменяемом состоянии. Сообщать Сталину дополнительно о том, что Т[омский] говорил тому же Сталину, было бы по меньшей мере странно. Я не придал значения угрозе Т[омского]. Но, по-видимому, и сам т. Сталин не придал ей значения большего, чем пьяной выходке. Важно отметить и то, что Т[омский] ни разу не возвращался к этой теме ни в едином из бывших с ним разговоров. О его настроениях после нашего фактического разрыва я просто ничего не могу сказать, кроме малообоснованных гипотез, равно как и о его разговорах с Зиновьевым (только здесь тов. Каганович явно преувеличивает, когда говорит о связях Т[омского] с Зиновьевым до [19]36 г.: ибо уже с конца 1934 г. Зин[овьев], как известно, сидел под замком).

Тов. Каганович подробно останавливался на том, что во время моей очной ставки с Сокольниковым выяснилось следующее: я сказал С[окольников]у на одном из заседаний ПБ о недопустимости писать статью, которую он просил поместить в «Известиях» под псевдонимом, так сказать, «нелегально», и упомянул, что я то же говорил и Рыкову о такой легальности. Отсюда т. Каганович сделал вывод: я говорил с Сокольниковым, как его соучастник! Между тем, вопрос объясняется крайне просто: чуть ли не на том же заседании ПБ я просил, как газетчик, у Рыкова дать хоть одну статью о Наркомсвязи, который все ругают, но который молчит, точно он на нелегальном существовании каком-то. Вот эту словесную метафору тов. Каганович превращает в доказательство наличия идейной и организационной общности у меня с Сокольниковым Отсюда понятен и ответ на вопрос т. Кагановича, почему я сказал о Рыкове, а, напр[имер], не о нём, Кагановиче. Да потому, что [1)] я статью просил у Рыкова (тов. Л. М. Каганович имеет у нас «отличную прессу», как говорят англичане), 2) потому, что комиссариат Рыкова (а не К[аганови]ча) был немой, точно нелегальный. Вот и всё.

Тов. Косиор в своём выступлении, вопреки более естественным обвинениям, наоборот, ставил мне в упрек то, что я не виделся со своими бывшими единомышленниками, а с ними нужно было видеться, чтобы их переубеждать. Но — скажите — разве, если бы я это делал, не было бы мне предъявлено обвинение в сохранении прежних групп, а в ответ на указание о характере разговоров не сказали бы мне, что «не верим», «знаем» и т. д.?

Возвращаясь ещё раз к углановской «группе», можно поставить вопрос о том (этот вопрос ставил в репликах и тов. Сталин), чем же объясняются показания этих людей, касающиеся меня. Не знаю. Но думаю, что нужно проверить, не нашёлся ли среди них (или около) какой-нибудь свой «вождь», оперировавший чужими именами. Во всяком случае, ещё и ещё раз обращаю внимание на тот факт, что связи v меня с этими людьми и с Углановым никакой не было, и я о них не имел ни малейшего представления. начиная с 1932 года.

III. Засоренность аппаратов, личные отношения и т. д., как косвенные улики

Против меня выдвигается ещё два ряда аргументов:

1) о засоренности аппаратов, в коих я работал.

2) о личных, дружеских связях.

Начну с «Известий», Я, прежде всего, отвожу упрёк в том, что я не принимал участия в последней чистке этого аппарата (в предыдущих я таковое участие принимал) Я этого и не мог сделать. ПБ меня ведь нарочно не ввело в состав соответствующей комиссии по причине весьма понятной: ведь, я сам был взят под подозрение. Комиссия вела свою работу в полной от меня конспирации, и я, поэтому, считал лояльным ничего не спрашивать у неё и думаю, что это в моём положении было совершенно правильно.

Теперь конкретно о людях.

Тов. Молотов говорил, что секретарь редакции Лям оказался сволочью из сволочей, а я за него держался.

Я не знаю, в чём он обвиняется. Молотов зря говорить не станет, и, следовательно, Лям оказался прохвостом. Но я должен объяснить пленуму: 1) что Лям работал в «Известиях» задолго до моего прихода, всего чуть ли не 10 лет на одном месте; 2) что он был отличным газетчиком; 3) что держался он в высшей степени партийно (однажды только он был обвинён в словах, коих он не произносил); 4) что, когда я в отпуске в Ташкенте, где он работал вместе со Старчаковым довольно долго, запросил тамошнюю партийную руководящую публику, мне был дан хороший отзыв. Все чистки он проходил. Обвинения против него на чистках отметались. Наконец, могу сослаться и на то, что тов. Мехлис несколько раз просил меня «уступить» ему Ляма, и вёл переговоры с Лямом о работе в «Правде». А Мехлис очень строго подбирает людей.

Старчаков. коего фельетон о театре Мейерхольда т. Молотов мне расхваливал как исключительно образцовую критику («именно то, что нам нужно»), долголетний интимный друг Алексея Толстого и Ляма,тоже с неплохими отзывами и из Ташкента. Я не замечал за ним ничего. Арестован. В чём обвиняется, не знаю. Был в «Известиях» задолго до меня.

Я. Фин (работник секретариата), голосовал за Томского во время профсоюзной истории. Был в «Известиях» задолго до моего прихода. Как старый газетный работник, профессионально работал очень хорошо. Все сотрудники его всегда поддерживали. Его я не брал на работу, а выгонять не имел достаточных оснований.

В Иноотделе (у Радека) я раз сделал прямую ошибку: поймал немца Гауса (служил у нас, и в Разведупре, пользовался вниманием Радека) на цифровом стадийном материале, обеляющем Германию. Устроил ему дикий скандал, но выгнать не выгнал, опасаясь ссоры с Радеком, с которым по редакционным делам у меня были постоянные тяжёлые конфликты. Вообще Иноотдел я почти отдал на откуп Радеку, ибо боялся его терять, ему верил. Это, конечно, тяжелейшая ошибка.

Сам Радек пользовался у меня очень большим доверием: я считал, что его со всех сторон проверили, раз он имеет доступ к секретнейшим вещам, получает часто директивы непосредственно от партруководства, получает деликатнейшие поручения за границу (поездка в Польшу) и т. д.

Тов. Молотов упрекает меня в том, что я не раскусил Радека. Но его никто не раскусил. Когда я на пленуме сказал, что доверял Радеку потому, что «все доверяли, и вы доверяли», тов. Каганович ответил: «Мы ему давали работу, а это совсем другое». Этого я не могу понять. Раз давали такую работу, значит и доверяли. Нельзя без доверия дать сложное дипломатическое поручение. А раз доверяли (да ещё в таких вещах), то сомнения у меня не было. Когда тов. Каганович говорил: «Вы знали, что Р[адек] был активным троцкистом, что он был связан с этой бандой, почему вы с Радеком были большими друзьями, вы Радеку доверяли».

Но доверяли и Пятакову, и Смирнову, и Лифшицу, и многим другим. К несчастью, это так!

Если людям настолько доверяют, то и дружеские отношения не зазорны. Другое дело, что всё здесь было ошибкой, но это же не злая воля! Мне самому теперь крайне тяжело сознавать, что я попался на удочку исключительно тонкого и растленного двурушника.

Тов. Молотов в своей речи, кстати сказать, производит в мои друзья Сокольникова. Но с Сокольниковым я был близок лишь в эмигрантские времена, то есть примерно около 20 лет тому назад.

Возвращаюсь к «Известиям». Не буду останавливаться на других случаях. Скажу только о Сосновском. Его я действительно пригласил после постановления ПБ о его восстановлении в партии и с личного разрешения тов. Сталина, к которому я обратился с этим вопросом. Значит, никак нельзя было сказать, что я под сурдинку «накопил» Сосновского. К сожалению, я здесь ошибся.

В Академии наук оказалось большое количество троцкистской сволочи. На меня —  в силу моего положения — пытались взвалить ответственность чуть ли не за всю Академию, против чего я протестовал. Здесь у меня было несколько ошибок с приглашением людей. Этот участок фронта вообще очень засорен. Поэтому, например, в исторической комиссии у Жданова оказалось достаточное количество выбывших, а весь исторический фронт молодых историков почти не существует.

Я не думаю утверждать, что у меня оказалось достаточно бдительности, прозорливости и знания людей, чтобы, как выразился тов. Каганович, разнюхать врагов. Мы (и я в том числе) не знали, как глубоко проникло двурушничество. В этом я виновен. Но я буду всемерно протестовать, когда из этого делают вывод о соучастии в троцкистском бандитизме.

IV. Положение дел на пленуме ПК

Обвинения, выдвинутые против меня на пленуме, представляются мне просто чудовищными по своему характеру. Но я хочу обратить внимание и на другие стороны дела.

Что получается? По разъяснениям тов. Кагановича выходит, что пленум ставит вопрос не юридически, а политически. Из хода прений вытекает, что речь идёт об общей политической оценке таких-то обвиняемых или подозреваемых, а дальше, после решения пленума, последуют очные ставки, подробный анализ фактов и т. д.

Что же такое политическая оценка с этой точки зрения?

Она выражается в предложениях резолютивного характера: вывести из состава ЦК, исключить из партии, предать суду и т. д. Это есть (или что-либо другое, дискриминирующее) решение наивысшей партинстанции.

Что же тогда остаётся на долю дальнейшего следствия? Ясно: оправдать во что бы то ни стало обязательное решение, обязательное для следователя, обязательное для судебного следователя, обязательное для судьи (если дело доходит до суда), обязательное — как это ни странно — даже для подсудимого, если он ещё член партии. Не может следствие обелить того, кто политически очернён высшей партийной инстанцией.

Казалось бы, что если искать объективно всю истину, то 1) сперва нужно проверить и анализировать со всею тщательностью (со всеми очными ставками и т. д.), 2) потом, на основе этих фактов, делать политические выводы. Не получается ли здесь наоборот?

Но к чему же это приводит? Это может, во-1[-х], привести к роковым ошибкам по существу. Во-2[-х], это приводит к страшной трудности самозашиты.

Даже на самом пленуме положение было таково: материалы (не проверенные путём ставок) — есть у всех, но их нет у обвиняемых; обвиняемый стоит под ошеломлением внезапных исключительно чудовищных обвинений, впервые ему предъявляемых. При известной заранее данной настроенности (самый факт постановки вопроса, материалы непроверенные, тенденция докладчика, печать, директивные лозунги вроде молотовского о «пособниках и подпевалах») все говорят: «я убеждён», «нет сомнения» и т. д. Обвиняемому говорят в глаза: а мы не верим, каждое твоё слово нужно проверять. А на другой стороне, слова обвиняемых-обвинителей принимаются за чистую монету.

Значит, защита тут поистине тяжела. Конечно, в общей атмосфере теперешних дней в пользу обвиняемого никто выступить не решится.

А дальше? А на дальнейших этапах, после обязательного партийного решения и т. д„ эта защита почти невозможна.

Как трудно было на пленуме, видно было на маленьком примере, когда т. Ежов мне заявил, что Яковлев меня таскал всюду и везде. А на самом деле я ни одного доклада не делал вообще в то время. А то же, ведь, есть и в других вопросах.

Пишу это всё не для полемики. Мне не до полемики, ибо трагичность моего положения ощущаю во всей полноте только я, знающий до конца свою абсолютную невиновность и, тем не менее, поставленный под удар меча.

Нельзя ли поэтому просить пленум ограничиться директивой о дальнейшем партийном (не официальном, т. е. без аннулирования заявления Прокуратуры) разборе дела для того, чтобы принять партийные оргвыводы после тщательного анализа фактов. а не на основе одной политической интуиции? Об этом я и прошу пленум ПК.

Н. БУХАРИН.

Р. С. Прошу приложить это ответное заявление к стенограммам пленума ЦК ВКП(б).

РГАСПИ. Ф. 17. On. 171. Д. 260. Л. 14-30. Машинопись, размноженная на ротаторе (Л. 14-23), далее машинопись, 1-й экз. (Л. 24-30); Там же. Л. 32-50. Чистовой автограф на полулистах писчей бумаги фиолетовыми чернилами; Ф. 329. On. 2. Д. 6. Л. 94-104.
Черновой автограф на полулистах писчей бумаги (с оборотом)
фиолетовыми чернилами.

 

Направление: 
Государство: 
Датировка: 
1936.12.07
Период: 
1936
Метки: 
Источник: 
Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года: Документы и материалы. Москва. РОССПЭН. 2017
Архив: 
РГАСПИ. Ф. 17. On. 171. Д. 260. Л. 14-30. Машинопись, размноженная на ротаторе (Л. 14-23),

Sun, 07 Oct 2018 16:23:30 +0000
Из материала очных ставок Г. Я. Сокольникова и А. И. Рыкова, Г. Я. Сокольникова и Н. И. Бухарина

Из материала очных ставок Г. Я. Сокольникова и А. И. Рыкова, Г. Я. Сокольникова и Н. И. Бухарина, произведённых 8 сентября 1936 г. прокурором Союза ССР А. Я. Вышинским в присутствии секретаря ЦК ВКП(б) Л. М. Кагановича и председателя КПК и секретаря ЦК ВКП(б) Н. И. Ежова

 

Совершенно секретно

А) ПРОТОКОЛ ОЧНОЙ СТАВКИ Г. Я. СОКОЛЬНИКОВА и А. И. РЫКОВА

ВОПРОС СОКОЛЬНИКОВУ: [Вышинский А. Я.]

Гр-н СОКОЛЬНИКОВ, на предыдущих допросах вы признали своё участие в троцкистско-зиновьевском блоке и то, что вы являлись членом центра этого блока. Расскажите о своём участии в этом блоке и всё, что вам известно о связях этого блока с различными лицами и отдельными группами, враждебными по отношению к ЦК ВКП(б).

ОТВЕТ:

Я признаю, что принимал участие в троцкистско-зиновьевском блоке и входил в организованный этим блоком центр, причём это моё участие охватывает два периода времени. Первый период — с лета 1932 года до весны 1935 года и второй период — с весны 1935 года до момента моего ареста.

ВОПРОС: [Вышинский А. Я.]

В чём заключалось ваше участие в троцкистско-зиновьевском террористическом блоке и его центре в первый период и во второй период?

ОТВЕТ:

В первый период моего участия в троцкистско-зиновьевском блоке, организовавшемся на террористической основе, я поддерживал с центром связь через КАМЕНЕВА и РЕЙНГОЛЬДА. Я участвовал в ряде совещаний центра и в принятии центром различных решений, касающихся преступной деятельности центра и, в частности, его террористических планов. Я участвовал в решении об организации московского центра, в который вошли БАКАЕВ, РЕЙНГОЛЬД, ДРЕЙЦЕР и МРАЧКОВСКИЙ.

ВОПРОС: [Вышинский А. Я.]

Были ли вы осведомлены о подготовке убийства тов. КИРОВА?

ОТВЕТ:

Да, я был информирован КАМЕНЕВЫМ о подготовке убийства С. М. КИРОВА. Я знаю, что в начале осени 1934 года в Ленинград ездил БАКАЕВ для того, чтобы договориться с ленинградской группой, а именно с КОТОЛЫНОВЫМ, ШАТСКИМ, Владимиром ЛЕВИНЫМ и НИКОЛАЕВЫМ о практических мероприятиях по осуществлению террористического акта против С. М. КИРОВА. Должен также сообщить, что на случай провала центра была организована тройка в составе меня, СОКОЛЬНИКОВА, СЕРЕБРЯКОВА и РАДЕКА, которая должна была организовать новый центр и привлечь к участию в этом центре дополнительно ряд лиц.

ВОПРОС: [Вышинский А. Я.]

Расскажите о содержании вашей преступной деятельности во второй период вашего участия в центре троцкистско-зиновьевского блока.

ОТВЕТ:

Во второй период моего участия в троцкистско-зиновьевском блоке, начиная с весны 1935 года, я играл ещё более активную роль, так как должен был восстановить и завязать связи с лицами, намеченными для включения в новый центр. Я связался с ТУМАНОВЫМ, который был близок ПИКЕЛЮ и ДРЕЙЦЕРУ. В июне 1935 г. произошла у меня встреча с РАДЕКОМ. С РАДЕКОМ мы говорили о необходимости более глубокой конспирации и о децентрализации всей дальнейшей деятельности центра. Тогда же был поставлен вопрос о включении в состав центра Пятакова. С Пятаковым у меня произошла встреча в июле того же года. Почти в это время ко мне обратился ТИВЕЛЬ, который был связан с группой зиновьевцев ЗАКСА-ГЛАДНЕВА.

ВОПРОС: [Вышинский А. Я.]

Какие цели преследовала эта группа?

ОТВЕТ:

Эта группа организовалась в террористических целях. Мне было известно, что она вела наблюдение за машиной СТАЛИНА.

ВОПРОС: [Вышинский А. Я.]

Кого ещё из участников этой группы вам называл ТИВЕЛЬ?

ОТВЕТ:

Кроме ЗАКСА-ГЛАДНЕВА в качестве члена этой группы ТИВЕЛЬ назвал мне ФЛИГЕЛЬТАУБЕ. ТИВЕЛЬ поставил передо мной вопрос о дальнейших действиях этой группы, требуя указаний. После переговоров с РАДЕКОМ я ответил, что группа должна продолжать по-прежнему подготовку террористического акта. После вступления ПЯТАКОВА в центр, в дальнейшем я имел дело уже с ПЯТАКОВЫМ. В разговоре со мной о перспективах деятельности блока и необходимости его дальнейшего расширения, ПЯТАКОВ поставил вопрос о привлечении к участию в блоке правых, т. е. ТОМСКОГО, БУХАРИНА и РЫКОВА. Тогда же мне было поручено переговорить с ТОМСКИМ, который нами считался лучшим кандидатом для включения в центр.

ВОПРОС: [Вышинский А. Я.]

Почему у вас в центре возникла мысль о привлечении к участию в блоке группы правых?

ОТВЕТ:

Мысль о привлечении правых была не случайна. Ещё в 1932 году ряд членов центра — насколько я припоминаю, это относится к июлю-августу 1932 года — вели с правыми переговоры о заключении блока. В этот период ШАРОВ и ЕВДОКИМОВ вели переговоры с УГЛАНОВЫМ, КАМЕНЕВ — с РЫКОВЫМ и БУХАРИНЫМ, ЗИНОВЬЕВ — с ТОМСКИМ. Все эти лица были осведомлены о террористических планах центра и о подготовке практических террористических мероприятий.

ВОПРОС: [Вышинский А. Я.]

Чем окончились переговоры с группой правых в 1932 году?

ОТВЕТ:

Должен сказать, что эти переговоры с правыми полным успехом не увенчались, так как правые в блок в это время не вошли, хотя и согласились на контакт и взаимную политическую информацию.

ВОПРОС: [Вышинский А. Я.]

Были ли у вас встречи с кем-нибудь из группы правых после 1932 года?

ОТВЕТ:

Осенью 1934 года у меня была мимолётная встреча с ТОМСКИМ в Кремле после одного из заседаний Политбюро. Разговор у нас был короткий и по поводу дальнейшей работы центра.

ВОПРОС: [Вышинский А. Я.]

Были ли после этого ещё у вас беседы с ТОМСКИМ?

ОТВЕТ:

Вторично на эту тему у меня был разговор с ТОМСКИМ в 1935 году, когда я, по прямому поручению центра, обратился к нему с вопросом, не считает ли он необходимым и своевременным вступить в блок. ТОМСКИЙ согласился со мной, мотивируя это тем, что поскольку участие зиновьевцев в убийстве С. М. КИРОВА не осталось анонимным, на полдороге всё равно остановиться не удастся. Кроме того, Томский считал, что вступление правых в блок необходимо для успеха дальнейшей борьбы. Однако, дать прямой ответ на поставленный ему вопрос ТОМСКИЙ тогда отказался.

ВОПРОС: [Вышинский А. Я.]

Почему ТОМСКИЙ отказался дать ответ на этот вопрос?

ОТВЕТ:

Он сослался на необходимость предварительно переговорить с БУХАРИНЫМ и РЫКОВЫМ. Спустя две-три недели после этой встречи, ТОМСКИЙ дал мне положительный ответ, подтвердив, что он действует от имени и БУХАРИНА, и РЫКОВА, которыми он уполномочен войти в центр. Об этом я тогда же сообщил ПЯТАКОВУ.

ВОПРОС: [Вышинский А. Я.]

Известны ли вам какие-либо встречи ТОМСКОГО с другими участниками центра?

ОТВЕТ:

Мне известно, что в январе 1936 года состоялась встреча ПЯТАКОВА с ТОМСКИМ, о чём я узнал от ПЯТАКОВА уже в феврале.

ВОПРОС: [Вышинский А. Я.]

Известно ли вам содержание беседы ТОМСКОГО с ПЯТАКОВЫМ?

ОТВЕТ:

По словам ПЯТАКОВА, при этой встрече ТОМСКИЙ предложил разработать один-два варианта практических мероприятий центра, или, как он выразился, план «генерального сражения», считая необходимым использовать ПРИМАКОВА и ПУТНУ. Один из таких вариантов, который можно назвать ленинградским вариантом, предусматривал выступление группы военных, что должно было иметь место в Ленинграде сейчас же после совершения ряда террористических актов против вождей ВКП(б). Этот последний вариант выдвинул ТОМСКИЙ. Мне известно, что через ПЯТАКОВА этот план был сообщён ТРОЦКОМУ. Тогда же шла речь и о необходимости установить связь между ленинградской группой и правыми, причём ТОМСКИЙ брался связаться с одной из крупнейших ленинградских типографий, среди работников которой имеются его единомышленники, и обеспечить ПРИМАКОВУ возможность быстро выпустить необходимые документы и материалы. Обсуждая вопрос об использовании средств связи, ТОМСКИЙ говорил ПЯТАКОВУ, что на это имеется согласие РЫКОВА. Предполагалось что я, СОКОЛЬНИКОВ, и РЫКОВ в случае успешного осуществления террористических актов, предпримем некоторые шаги для предъявления ЦК ВКП(б) ряда ультимативных требований. Должен добавить, что в наш план входило решение ответственность за совершение террористических актов переложить на белогвардейцев, представить дело таким образом, что эти акты совершены именно ими. Мы были намерены поднять против белогвардейского террора негодование масс и использовать создавшуюся конъюнктуру и растерянность, которая нам казалась неизбежным результатом этих актов, для предъявления требований, о которых я говорил выше.

ВОПРОС РЫКОВА:

Почему вы, СОКОЛЬНИКОВ, встречаясь неоднократно со мной на заседаниях Совнаркома Союза, ни разу даже не намекнули мне на своё участие в блоке, ни слова не сказали о планах и замыслах этого блока или центра?

ОТВЕТ:

Я не видел необходимости в таких разговорах с вами по конспиративным соображениям.

ВОПРОС: [Ежов Н. И.]

Есть ли у вас, гр-н СОКОЛЬНИКОВ, прямые факты участия РЫКОВА и БУХАРИНА в троцкистско-зиновьевском блоке?

ОТВЕТ:

Прямых фактов у меня нет. Я знал об участии РЫКОВА и БУХАРИНА в этом блоке от ТОМСКОГО, РАДЕКА и СЕРЕБРЯКОВА.

ВОПРОС: [Ежов Н. И.]

Говорил ли вам СЕРЕБРЯКОВ, от кого ему стало известно об участии РЫКОВА и БУХАРИНА в троцкистско-зиновьевском блоке?

ОТВЕТ:

Не помню, но непосредственно от РЫКОВА и БУХАРИНА об их участии в этом блоке я ничего не знал.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

О каких конкретно фактах своих переговоров с РЫКОВЫМ вам сообщил КАМЕНЕВ?

ОТВЕТ:

Каменев говорил, что ещё в 1932 году он, КАМЕНЕВ, информировал РЫКОВА и БУХАРИНА об организации троцкистско-зиновьевского блока. В эго время КАМЕНЕВ искал у правых поддержки, стремясь привлечь их к участию в блоке. В конце 1933 года или в начале 1934 года КАМЕНЕВ мне говорил о своих встречах с РЫКОВЫМ и БУХАРИНЫМ на почве переговоров о вступлении в блок.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

Какие основания были у вас в марте 1936 года намечать военное выступление?

ОТВЕТ:

Конечно, мы находились как бы в порочном кругу. Основной расчёт у нас был на террор, о восстании речь шла как о вспомогательном средстве борьбы.

ВОПРОС: [Ежов Н. И.]

Какая у вас была политическая линия?

ОТВЕТ:

В первое время после осуществления нашего плана мы не предполагали изменять нынешнюю линию политики, но в дальнейшем рассчитывали эту политику изменить в сторону правого курса.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

Что значит «в сторону правого курса»? Ради чего вы старались пробраться к власти, какие были у вас принципы?

ОТВЕТ:

Я должен ещё раз сказать, что законченной политической программы у блока не было. Мы считали, и, в частности, это было моё личное мнение, что часть колхозов организована под известным нажимом, в результате определённого «экономического режима». Мы считали, что в итоге устранения этого «экономического режима» часть колхозов будет распущена.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

Значит, вы были за капиталистическую реставрацию?

ОТВЕТ:

Я в то время не считал, что это является капиталистической реставрацией, но теперь вижу, что по существу дела это так.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

А в чём заключалась ваша программа в области международных отношений. Как вы думали построить свою внешнюю политику?

ОТВЕТ:

По этому вопросу развёрнутой программы у нас также не было. В блок входили различные группы; основное было —  борьба против партийного руководства; все сходились на том, что руководящую роль в этой борьбе будут играть Троцкий и троцкисты.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.[

Объясните, во имя каких политических задач вы вели борьбу?

ОТВЕТ:

Политические взгляды и установки группировок, входивших в блок, к 1932 году были, в основном, известны, и было убеждение, что, в конце концов, мы договоримся. Конечно, были некоторые оттенки взглядов, например, КАМЕНЕВ и ЗИНОВЬЕВ считали, что обострения экономических трудностей дальше не будет, я же смотрел на дело иначе — я считал неизбежным обострение трудностей и наступление кризиса. С другой стороны, КАМЕНЕВ и ЗИНОВЬЕВ главную ставку ставили на террор. Я же считал, что, может быть, обострение трудностей поможет нам осуществить свою цель и без того, чтобы прибегнуть к террору. На террор я смотрел как на вспомогательное средство.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.)

А правые на что рассчитывали?

ОТВЕТ:

Точно я не могу сказать.

ВОПРОС: [Ежов Н. И.)

Таким образом, подводя итоги ваших показаний, можно сказать: начиная с XIV-го съезда партии, где вы выступили с наиболее законченной программой капиталистической реставрации, вы были враждебно настроены по отношению к руководству партии; вы вошли в блок, организовавшийся на террористической основе, вы были после ареста ЗИНОВЬЕВА и КАМЕНЕВА одним из активных членов центра троцкистско-зиновьевского террористического блока; вы подтверждаете, что в этот центр входили также ПЯТАКОВ, РАДЕК, СЕРЕБРЯКОВ и ТОМСКИЙ, и что все они также стояли за террор и, наконец, что ТОМСКОГО во всех переговорах с ним вы рассматривали как представителя группы правых, будучи уверены, что он, ТОМСКИЙ, действовал не лично от себя, а от имени и РЫКОВА, и БУХАРИНА.

ОТВЕТ:

Да, это всё так.

ВОПРОС РЫКОВУ А. И.: [Ежов Н. И.]

Что вы можете сказать по поводу показаний СОКОЛЬНИКОВА?

ОТВЕТ:

Я заявляю, что с момента оставления поста Председателя Совнаркома, я с КАМЕНЕВЫМ не встречался. В 1931 г., накануне прекращения своей работы в Совнаркоме, КАМЕНЕВ ко мне обратился с предложением встретиться, говоря: «Хорошо бы собраться старым большевикам». На это я ему ответил отказом. На этом вопрос и был исчерпан. Позже, когда точно я не помню, я случайно встретил КАМЕНЕВА около кино. В этот раз также я с ним не разговаривал. Больше с КАМЕНЕВЫМ я вообще не встречался и никаких разговоров с ним не вёл. Точно также я не встречался и с ЗИНОВЬЕВЫМ. Что касается заявления СОКОЛЬНИКОВА о том, что ТОМСКИЙ высказывался за террор и действовал от моего имени, то я заявляю, что от ТОМСКОГО и БУХАРИНА я никогда о терроре ничего не слыхал. После убийства тов. КИРОВА БУХАРИН, крайне взволнованный, мне говорил, что его в чём-то обвиняют в связи с этим убийством. Спустя некоторое время я встретил в Кремле тов. СТАЛИНА и спросил его, неужели он верит в причастность к этому убийству, в какой бы то ни было степени, БУХАРИНА. Лично я категорически исключал всякую возможность его причастности к этому преступлению. С ТОМСКИМ в 1935-1936 гг. я встречался уже гораздо реже, чем это было раньше. Надо сказать, что у меня с ТОМСКИМ были близкие личные отношения и меня всегда извещали о всяких домашних неприятностях, случавшихся с ТОМСКИМ, о его нездоровье и т. п. Но в 1935-1936 гг. наши отношения значительно охладели и даже о самоубийстве ТОМСКОГО я узнал не от его домашних, а от посторонних. В 1935 г. я был раз у ТОМСКОГО на даче, был у него весной 1936 г. на квартире, но никаких разговоров, враждебных или нелояльных по отношению к ЦК партии, мы с ним никогда не вели. Я припоминаю, что в 1934 г. ТОМСКИЙ мне как то сообщил, что у него был ЗИНОВЬЕВ и приглашал к себе на дачу. ТОМСКИЙ спрашивал у меня совета, как ему быть. Я заявил, что это политическое приглашение, и я решительно возражаю против посещения ТОМСКИМ ЗИНОВЬЕВА.

ВОПРОС РЫКОВУ А. И.: [Каганович Л. M.]

Неужели ТОМСКИЙ сам не мог понять смысл этого приглашения? Очевидно, ТОМСКИЙ колебался, принять приглашение или нет?

ОТВЕТ:

Да, ТОМСКИЙ, очевидно, колебался, но я был против этого приглашения. Весной 1936 года ТОМСКИЙ мне рассказывал, что его вызывали в ЦК и запрашивали объяснений по поводу показаний ЗИНОВЬЕВА.

ВОПРОС СОКОЛЬНИКОВУ: [Вышинский А. Я.]

В разговоре с вами называл ли ТОМСКИЙ, говоря о согласии правых вступить в блок, имя Рыкова?

ОТВЕТ:

Да, называл. Он называл и РЫКОВА и БУХАРИНА, говоря о том, что он даёт согласие вступить в центр с ведома и по предварительному согласованию и с Рыковым, и с Бухариным.

ВОПРОС РЫКОВУ А. И. [Вышинский А. Я.]

Что вы можете сказать по этому поводу?

ОТВЕТ РЫКОВА А. И.

Я ещё раз категорически заявляю, что никогда никаких подобного рода разговоров я с ТОМСКИМ не вёл, и никогда не знал и не слышал от него о его участии ни в центре, ни в троцкистско-зиновьевском блоке.

На этом очная ставка прекращается.
Показания мои в протоколе очной ставки
записаны правильно и мне прочитаны:

(Сокольников)

Запись моих объяснений в протоколе
очной ставки сделана правильно:

(Рыков)

ПРОКУРОР СОЮЗА ССР ВМ-4 экз.
(ВЫШИНСКИЙ)

 

Б) ПРОТОКОЛ ОПРОСА А. И. РЫКОВА

Совершенно секретно 

ВОПРОС: [Вышинский А.Я.]

(РЫКОВУ А. И.). Допускаете ли вы, чтобы ТОМСКИЙ в переговорах с СОКОЛЬНИКОВЫМ называл ваше имя с целью придать себе больше авторитета, выдавая себя за руководителя группы, которой в действительности не было.

ОТВЕТ: (Рыкова А. И.)

Я не допускаю, чтобы ТОМСКИЙ действовал таким образом. Я не допускаю, чтобы ТОМСКИЙ приплетал меня для придания себе большего авторитета. Я также не допускал до последнего времени, чтобы ТОМСКИМ действительно был связан с троцкистско-зиновьевским блоком или входил в центр этого блока. Но после самоубийства ТОМСКОГО я считаю, что, очевидно, ТОМСКИЙ запутался в каких-то делах с зиновьевцами.

ВОПРОС: [Каганович Л.М.]

Известно ли вам, что ТОМСКИЙ до последнего времени поддерживал отношения с КАМЕНЕВЫМ и ЗИНОВЬЕВЫМ и даже по просьбе КАМЕНЕВА ездил с ним в питомник милиции выбирать ЗИНОВЬЕВУ собаку?

ОТВЕТ:

Нет, мне это неизвестно, я об этом слышу первый раз.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

В 1931-1932 гг. ваши встречи с КАМЕНЕВЫМ и ЗИНОВЬЕВЫМ были естественны - это были годы трудностей, и вы в этот период могли искать этих встреч.

ОТВЕТ:

Утверждаю, что я с ними не встречался.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

А с ТОМСКИМ и БУХАРИНЫМ?

ОТВЕТ:

С ними встречался, но никаких разговоров о возобновлении борьбы у нас не было.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

А о том, что, дескать, плохо, тяжело, что могут быть восстания?

ОТВЕТ:

Нет, и об этом мы не говорили.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

Не было ли у вас с ТОМСКИМ разговоров, которые могли бы дать ТОМСКОМУ основание считать, что вы разделяете такого рода точку зрения?

ОТВЕТ:

Наоборот, мы говорили, что нет сомнений, что наши политические карты биты.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

Но когда ТОМСКИЙ советовался с вами идти к ЗИНОВЬЕВУ или нет - он советовался о политическом шаге?

ОТВЕТ:

Конечно.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

Не было ли у вас оппозиционных настроений в период рютинского дела?

ОТВЕТ:

Должен признать, что в 1931 году у меня были ещё остатки оппозиционных настроений, но с троцкистами я не встречался и не искал этих встреч, так как они мне ничего дать политически не могли.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

Были ли в 1931 и 1932 гг. у вас совещания с ТОМСКИМ и БУХАРИНЫМ?

ОТВЕТ:

Нет, совещаний не было. Встречались мы очень редко и втроём, как правило, не собирались.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

А до 1931 года?

ОТВЕТ:

До 1931 г., т. е. до момента роспуска нашей группы, мы действительно втроём собирались.

ВОПРОС: [ЕЖОВ Н. И.]

А как вы расцениваете тот факт, что вы не сообщили ЦК о том, что ЗИНОВЬЕВ приглашал ТОМСКОГО встретиться?

ОТВЕТ:

Я признаю, что это была моя ошибка. Ещё раз утверждаю, что в блок я не входил и никаких разговоров с ТОМСКИМ об этом не вёл.

Запись моих объяснений в протоколе опроса сделана правильно:
(Рыков)

ПРОКУРОР СОЮЗА ССР:
(ВЫШИНСКИЙ А. Я.)

17.IX.36. 4 экз.

Совершенно секретно

В) ПРОТОКОЛ ОЧНОЙ СТАВКИ Г. Я. СОКОЛЬНИКОВА и Н. И. БУХАРИНА

ВОПРОС СОКОЛЬНИКОВУ [Вышинский А. Я.]

Расскажите кратко о своём участии в блоке и о своих связях с различными лицами и группами, боровшимися против руководителей партии и правительства.

ОТВЕТ:

На очной ставке с РЫКОВЫМ я дал уже по этому поводу подробные объяснения. Кратко о своём участии в блоке могу сообщить следующее: Участвуя в этом блоке и входя в центр этого блока, я, конечно, знал, что блок организовался на основе террора против руководителей ВКП(б) и советского правительства, и в первый период своего участия в этом блоке был информирован КАМЕНЕВЫМ о подготовлявшихся террористических актах. В связи с арестами после 1-го декабря 1934 года и провалом центра была создана новая тройка в составе: меня, СОКОЛЬНИКОВА, РАДЕКА и СЕРЕБРЯКОВА. Мы установили контакт с ПЯТАКОВЫМ, который также вошёл в центр. Переговоры с правыми относятся к ноябрю 1935 года. Эти переговоры были продолжением тех, которые велись ещё в 1932 году, и о которых я знал от КАМЕНЕВА, утверждавшего, что он в 1932 году вёл переговоры об организации блока с БУХАРИНЫМ, ЗИНОВЬЕВ — с ТОМСКИМ, а ШАРОВ и ЕВДОКИМОВ — с УГЛАНОВЫМ. КАМЕНЕВ мне говорил, что он, КАМЕНЕВ, впоследствии сообщил БУХАРИНУ и РЫКОВУ об организации блока и о том, что блок организован на террористической основе. Однако правые в блок не вошли, но согласились на контакт и взаимную политическую информацию. Осенью 1935 года я по прямому поручению нового центра обратился к ТОМСКОМУ с предложением вступить в блок. ТОМСКИЙ согласился, подтвердив, что он действует от имени БУХАРИНА и РЫКОВА. Таким образом, к началу 1936 года блок расширился за счёт участия правых. Мне известно, что ПЯТАКОВ условился с ТОМСКИМ связать людей, которых должен был привести в этот блок ТОМСКИЙ, с ДРЕЙЦЕРОМ. Тогда же была выработана с ТОМСКИМ общая схема действий, причём было достигнуто соглашение о том, чтобы одновременно с террористическими актами осуществить выступление группы военных и, в частности, — ПРИМАКОВА и ПУТНЫ. Говоря со мною, Томский выступал от имени всей группы, т. е. от имени и БУХАРИНА и РЫКОВА. ТОМСКИЙ говорил, что БУХАРИН дал согласие использовать в контрреволюционных целях троцкистско-зиновьевского блока типографию «Известия».

ВОПРОС СОКОЛЬНИКОВУ: [Каганович Л. М.]

Если ТОМСКИЙ блокировался с вами, то он должен был назвать вам своих людей. Говорил он с вами о своих людях? Кто эти люди?

ОТВЕТ:

О людях ТОМСКИЙ со мной не говорил. О людях ТОМСКИЙ должен был говорить с ДРЕЙЦЕРОМ и ПЯТАКОВЫМ, хотя он называл мне Толстопятова.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

Во имя какой политической и экономической платформы вы вели борьбу?

ОТВЕТ:

В первый момент мы рассчитывали линию ЦК не ломать. Хотя прямых решений блока по вопросу о политической программе у нас не было, в основе у нас была правая линия — восстановление мелкого индивидуального хозяйства в деревне, роспуск колхозов, сокращение размаха индустриализации.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

Какова была ваша внешняя политика: вела она к ослаблению или к усилению советского государства?

ОТВЕТ:

Конечно, к ослаблению.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

Считал ли ваш блок нашу систему социалистической?

ОТВЕТ:

Считал.

ВОПРОС: [Каганович Л. М]

Почему же вы хотели свергнуть руководителей, построивших эту систему?

ОТВЕТ:

Думали, что мы сами лучше поведём дело.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

Чем объяснить, что вы стремились главным образом привлечь ТОМСКОГО, а не БУХАРИНА?

ОТВЕТ:

Тем, что мы считали ТОМСКОГО практической силой и наиболее подходящим участником центра; считали, что он будет больше работать, что у него больше связей и, кроме того, исходя из его бесед с КАМЕНЕВЫМ и ЗИНОВЬЕВЫМ, знали, что у него были террористические настроения.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

Почему вы поверили, что ТОМСКИЙ действует от имени БУХАРИНА и РЫКОВА?

ОТВЕТ:

Потому, что и раньше были переговоры с правыми и Каменев утверждал, что он информировал Бухарина и Рыкова о блоке, о террористических актах, и о задаче захвата власти; кроме того, я имел прямое заявление Томского, что он действует от имени Бухарина и Рыкова.

ВОПРОС: [Каганович Л. M.]

Таким образом, вы лично участвовали в контрреволюционном троцкистско-зиновьевском террористическом центре и подготовляли террористические акты против руководства ВКП(б). Как же вы клялись в верности ЦК? Значит, вы подло лгали, обманывали?

ОТВЕТ:

Да, я лгал, я хотел, тем самым, скрыть свои старые связи.

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

Знали ли вы о подготовке убийства т. КИРОВА?

ОТВЕТ:

Знал. Мне говорил КАМЕНЕВ, что готовится убийство КИРОВА.

ВОПРОС: [Ежов Н. И.]

Можно ли после всего здесь сказанного в какой-нибудь мере вам верить?

ОТВЕТ:

В чём же вы сомневаетесь? Вы спрашиваете, можно ли мне верить? Это, конечно, надо решить на основании фактов. Надо мои показания проверить другими обстоятельствами. Но если я говорю сейчас, не щадя себя, то я это делаю потому, что считаю нужным доказать, что никакого оружия у меня в руках против партии нет и что я делаю всё возможное со своей стороны, чтобы ликвидировать эту преступную организацию.

ВОПРОС БУХАРИНУ Н. И.:

Что вы можете сказать по поводу показаний СОКОЛЬНИКОВА?

ОТВЕТ:

Я хочу раньше всего спросить СОКОЛЬНИКОВА — почему он ни разу со мною не переговорил по поводу блока? Ведь мы знаем друг друга с 1904-1905 года, СОКОЛЬНИКОВ жил вместе со мной в Швейцарии, он в 1928 году связал меня с Каменевым. Почему СОКОЛЬНИКОВ, узнавши от ТОМСКОГО о моём, якобы, участии в блоке, ни разу со мною об этом не переговорил?

ОТВЕТ СОКОЛЬНИКОВА:

Я избегал прямых обращений к БУХАРИНУ, так же как и он ко мне. В начале 1935 года у меня был один раз короткий разговор с БУХАРИНЫМ и то по поводу статьи в «Известиях». Я считал неудобным для себя сейчас же после своего назначения зам. наркомлеса выступать в печати против наркомата: я думал, что удобнее мне выступить под псевдонимом. Но БУХАРИН мне ответил на это: «Вы должны бороться за свою легальность. Это я доказываю и Рыкову».

БУХАРИН Н. И.

Это не совсем так. Разговор был вовсе не о том, чтобы бороться за легальность, а о том, что незачем СОКОЛЬНИКОВУ, зам. наркома, играть в прятки в критике своего наркомата. Я тогда же говорил, что удивляюсь тому, что Рыков ничего не пишет о наркомате связи. Сокольников путает.

СОКОЛЬНИКОВ:

Я подтверждаю, что БУХАРИН говорил именно о необходимости мне бороться за легальность. Смысл был именно таков, что мне печататься трудно, а он, БУХАРИН, готов мне оказать в этом содействие. Что же касается переговоров по делам блока, то эти переговоры шли через ТОМСКОГО. Это был конспиративный путь. Мы вообще избегали излишних разговоров, — мои встречи и разговоры с БУХАРИНЫМ могли вызвать подозрения. Кроме того, с 1929 года у нас с БУХАРИНЫМ, в сущности говоря, никаких личных отношений уже не было. ТОМСКИЙ мне говорил, что он совещался по делам блока с БУХАРИНЫМ и выступал от имени БУХАРИНА.

ОТВЕТ БУХАРИНА Н. И.:

Я категорически отрицаю всё, что говорил здесь обо мне СОКОЛЬНИКОВ, ссылаясь на ТОМСКОГО. СОКОЛЬНИКОВ подтвердил, что со мной он о блоке не говорил никогда ни слова. Я заявляю, что ни с ТОМСКИМ, ни с РЫКОВЫМ об участии в блоке нашем или ТОМСКОГО я никогда не говорил. Это сплошная выдумка. С КАМЕНЕВЫМ я имел в последние годы три встречи и исключительно по деловым поводам. Никаких разговоров с ним или с кем-либо другим о борьбе против партии после 1929 г[ода] я не вёл.

На этом очная ставка была закончена.

Показания мои в протоколе очной ставки
записаны правильно и мне прочитаны:

(Сокольников)

Запись моих объяснений в протоколе
очной ставки сделана правильно:

(Бухарин)

ПРОКУРОР СОЮЗА ССР

(А. Вышинский)

отп. 4 экз.АР.
17.IX.36 г.

РГАСПИ. Ф. 671. On. 1.Д. 176. Л. 54-58. Машинописная копия.

 

Совершенно секретно

Г) ПРОТОКОЛ ОПРОСА Н.И. БУХАРИНА

ВОПРОС: [Ежов Н. И.]

(БУХАРИНУ Н. И.). Что вы можете сказать по поводу показаний СОКОЛЬНИКОВА[?]

ОТВЕТ

(Бухарина Н. И.)

По существу показаний СОКОЛЬНИКОВА я уже сказал на очной ставке с ним. Я заявляю, что с КАМЕНЕВЫМ я виделся всего три раза и исключительно по академическим делам; никаких решительно разговоров на политические темы я с ним не вёл. Я прошу ЦК возможно скорее выяснить этот вопрос. Политически я совершенно выхолощен. Эти чудовищные показания СОКОЛЬНИКОВА ставят меня в исключительно тяжёлое положение. Я готов на самые крайние решения в отношении себя. ... Я не могу жить в подозрении. ...

ВОПРОС: [Каганович Л. М.]

Если вы политик, то не можете ставить вопрос о жизни. На суде были сделаны обвиняемыми заявления, и достоинство советского суда требовало поступить так, как поступил прокурор. Что вы можете сказать по существу показаний СОКОЛЬНИКОВА.

ОТВЕТ:

Я признаю, что в 1928-1929 гг. я совершил ошибку. Но я утверждаю, что с тех пор я никаких разговоров о борьбе против партии ни с кем не вёл.

Ни с ТОМСКИМ, ни с РЫКОВЫМ никогда ни о каком блоке или центре я не говорил. Всё это я слышу здесь в первый раз и категорически свою причастность к этому позорному делу отрицаю.

Запись моих объяснений в протоколе опроса
сделана правильно и мне прочитана:

(Бухарин)

ПРОКУРОР СОЮЗА ССР: (ВЫШИНСКИЙ А. Я.)

17.IX.3A. 4 экз.

РГАСПИ. Ф. 671. On. 1.Д. 176. Л. 60-61. Машинописная копия.

 

Направление: 
Государство: 
Датировка: 
1936.09.08
Период: 
1936
Источник: 
Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года: Документы и материалы. Москва. РОССПЭН. 2017
Архив: 
РГАСПИ. Ф. 671. On. 1.Д. 176. Л. 41-52. Машинописная копия.

Sun, 07 Oct 2018 15:55:58 +0000
Материал к пленарному заседанию ЦК ВКП(б) 7 декабря 1936 г. Переписка Н. И. Бухарина и К. Е. Ворошилова о выдвинутых против Бухарина обвинениях

А) Н. И. БУХАРИН — К. Е. ВОРОШИЛОВУ

31 августа 1936 г.

Дорогой Климент Ефремович,
Ты, вероятно, уже получил моё письмо членам Политбюро и Вышинскому, я послал его ночью сегодня в секретариат тов. Сталина с просьбой разослать. Там написано всё существенное в связи с чудовищно подлыми обвинениями Каменева. (Пишу сейчас и переживаю чувство полуреальности: что это — сон, мираж, сумасшедший дом, галлюцинация? Нет, это реальность.)

Хотел спросить (в пространство) одно: и вы все верите? Вправду?

Вот я писал статьи о Кирове. Киров, между прочим, когда я был в опале (поделом) и в то же время заболел в Ленинграде, приехал ко мне, сидел целый день, укутал, дал вагон свой, отправил в Москву, с такой нежной заботой, что я буду помнить об этом и перед самой смертью. Так вот, что же я неискренне писал о Сергее?

Поставьте честно вопрос. Если неискренне, то меня нужно немедля арестовать и уничтожить: ибо таких негодяев нельзя терпеть.

Если вы думаете «неискренне», а сами меня оставляете на свободе, то вы сами трусы, не заслуживающие уважения.

А если вы сами не верите в то, что набрехал циник-убийца Каменев, омерзительнейший из людей, падаль человеческая, то зачем же вы допускаете резолюции, где (киевская, напр[имер]) говорится о том, что я «знал» чёрт знает о чём?

Где тогда смысл следствия, революционная] законность и прочее?

Ведь, напр[имер], если киевский партактив решает: он «знал», то как следователь может сказать «не знал», если «партия сказала»[-]«знал»?

Я хорошо понимаю, что раз на суде гласно было сделано такое заявление (хотя вряд ли оно выскочило на суде только в первый раз; а на предварительном] следствии? И почему меня не вызвали?), то следствие логически из этого вытекало. Но тогда нужно ждать его конца, не спешить и не компрометировать самой революционной] законности.

Ты назвал «правых» помощниками зин[овьевцев]-троцкистов] (в речи о С. С. Каменеве]). В данное время это — лозунг. Хотя у тебя — другое время, но в массе не разбираются так тонко. Значит, ты веришь во всё это чудовищное?

Тогда не тяните канители и расправляйтесь поскорей. В истории бывают случаи, когда замечательные люди и превосходные политики делают тоже роковые ошибки «частного порядка»: я вот и буду математическим коэффициентом вашей частной ошибки. ... (под углом зрения истории) это — мелочь, литературный материал.

Правда, я — поскольку сохраняю мозги — считал бы, что с международной точки зрения глупо расширять базис сволочизма (это значит идти навстречу желаниям прохвоста Каменева! Им того только и надо было[:] показать, что они — не одни). Но не буду говорить об этом, ещё подумаете, что я прошу снисхождения под предлогом большой политики.

А я хочу правды: она на моей стороне. Я много в своё время грешил перед партией и много за это и в связи с этим страдал.

Но ещё и ещё раз заявляю, что с великим внутренним убеждением я защищал все последние годы политику партии и руководство Кобы, хотя и не занимался подхалимством.

Хорошо было третьего дня лететь над облаками: 8° мороза, алмазная чистота, дыхание спокойного величия.

Я, б[ыть] м[ожет], написал тебе какую-то нескладицу. Ты не сердись. Может, в такую конъюнктуру тебе неприятно получить от меня письмо — бог знает: всё возможно.

Но «на всякий случай» я тебя (который всегда так хорошо ко мне относился) заверяю: твоя совесть должна быть внутренне совершенно спокойна: за твоё отношение я тебя не подводил: я действительно ни в чём не виновен, и рано или поздно это обнаружится, как бы ни старались загрязнить моё имя.

Бедняга Томский! Он, быть может, и «запутался» — не знаю. Не исключаю. Жил один. Быть может, если б я к нему ходил, он был бы не так мрачен и не запутался. Сложно бытие человека!

Но это — лирика. А здесь — политика, вещь мало лиричная и в достаточной мере суровая.

Что расстреляли собак — страшно рад. Троцкий процессом убит политически и это скоро станет совершенно ясным.

Если к моменту войны буду жив — буду проситься на драку (не красное словцо), и ты тогда мне окажи последнюю эту услугу и устрой в армии хоть рядовым (даже если каменевская отравленная пуля поразит меня).

Советую когда-либо прочесть драмы из французской] рев[олю]ции Ром[ена] Роллана.

Извини за сумбурное письмо: у меня тысячи мыслей, скачут как бешеные лошади, а поводьев крепких нет.

Обнимаю, ибо чист

Ник. Бухарин.

31-VIII-36

Верно: (подпись)

Штампы:

В левом верхнем углу документа оттиски двух штампов фиолетового цвета с учётными обозначениями Технического секретариата ОБ ЦК ВКП(б). Рукой неустановленного лица вписаны фиолетовыми чернилами дата размножения и количество копий документа (7.XII.1936; 150+60 экз.), а также дата рассылки и регистрационный номер

(7.XII.1936; ПЗЗЗЗ).

Содержит ряд правок стилистического характера. Подпись заверителя (Хряпина) автограф фиолетовыми чернилами. Дата вписана рукой неустановленного лица; синий карандаш; Ф. 329. On. 2.Д. 6. Л. 10-12 об., 13. Автограф с правками.

Написано не светостойкими фиолетовыми чернилами на двух сложенных листах писчей бумаги (с оборотом). Опубл.: Военно-исторический журнал. 1989. №2. С. 70-71 (первая публикация);

Источник. 1993. №2. С. 14-15.

Б) К. Е. ВОРОШИЛОВ — Н. И. БУХАРИНУ

3 сентября 1936 г.

Т. Бухарину

Возвращаю твоё письмо, в котором ты позволил себе гнусные выпады в отношении партруководства. Если ты, твоим письмом, хотел убедить меня в твоей полной невиновности, то убедил пока в одном: впредь держаться от тебя подальше, независимо от результатов следствия по твоему делу, а если ты письменно не откажешься от мерзких эпитетов по адресу партруководства, буду считать тебя и негодяем.

К. ВОРОШИЛОВ

3.IX/36

Верно (подпись)

Штампы:

В левом верхнем углу документа оттиски двух штампов фиолетового цвета с учётными обозначениями Технического секретариата ОБ ЦК ВКП(б). Рукой неустановленного лица вписаны фиолетовыми чернилами дата размножения и количество копий документа (7.XII.1936; 150+60 экз.), а также дата рассылки и регистрационный номер

(7.ХII.1936; ПЗЗЗЗ).

РГАСПИ. Ф. 17. Oп. 171. Д. 259. Л. 167. Заверенная машинописная копия. Подпись заверителя (неразборчива) и дата — автограф зелёными чернилами; Ф. 329. On. 2. Д. 6. Л. 14. Чистовой автограф. Написано не светостойкими фиолетовыми чернилами на части листа плотной бумаги для черчения. Опубл.: Военно-исторический журнал. 1989. № 2. С. 71 (первая публикация);

Источник. 1993. № 2. С. 16.

В) Н. И. БУХАРИН — К. Е. ВОРОШИЛОВУ

3 сен. 1936 г.

Тов. ВОРОШИЛОВУ Получил твое ужасное письмо.

Мое письмо кончалось: «обнимаю».

Твое письмо кончается: «негодяем».

После этого, что же писать?

У каждого человека есть или, вернее\ должна быть своя личная гордость.

Но я хотел бы устранить одно политическое недоразумение.

Я писал письмо личного характера (о чём теперь очень сожалею). В тяжком душевном состоянии; затравленный, я писал просто к человеку большом; я сходил с ума по поводу одной только мысли, что может случиться, что кто-то поверит в мою виновность.

И вот, крича, я писал:

«Если вы думаете “неискренне” (что я напр., [“]кировские[”] статьи писал “неискренне”), а оставляете меня на свободе, то вы сами трусы» и т. д.

И далее: А если вы сами не верите в то, что набрехал Кам[енев] и т. д.

Что же, я думаю, по-твоему, что вы трусы или обзываю трусами руководство?

Наоборот, этим я говорю: так как так как всем известно, что вы не трусы, значит, вы не верите в то, что я мог написать неискренние статьи. Ведь это же видно из самого письма!

Но если я так сумбурно написал, что это можно понять, как выпад, то я — не страха ради иудейска, а по существу, — трижды письменно и как угодно беру все эти фразы назад, хотя я совсем не то хотел сказать, что ты подумал.

Партийное руководство я считаю замечательным. И в самом письме к тебе, не исключая возможности ошибки со мной с вашей стороны, я писал: «В истории бывают случаи, когда замечательные люди и превосходные политики делают тоже ошибки частного характера». ...Разве этого не было в письме? Это же и есть моё действительное отношение к руководству. Я это давным-давно признал и не устану это повторять. И смею думать, я доказал это своею деятельностью за все последние годы.

Во всяком случае, это недоразумение прошу снять. Очень извиняюсь за прошлое письмо, впредь отягощать никакими письмами не буду. Я в крайне нервном состоянии. Этим и было вызвано письмо. Между тем, мне необходимо возможно спокойнее ждать конца следствия, которое — уверен — докажет мою полную непричастность к бандитам. И в этом — правда.

Прощай

Бухарин.

Верно (подпись)

Ш т а м п ы:

В левом верхнем углу документа оттиски двух штампов фиолетового цвета с учётными обозначениями Технического секретариата ОБ ЦК ВКП(б). Рукой неустановленного лица вписаны фиолетовыми чернилами дата размножения и количество копий документа (7.XII.1936; 150+60 экз.), а также дата рассылки и регистрационный номер (7.XII. 36; ПЗЗЗЗ).

РГАСПИ. Ф. 17. On. 171. Д. 259. Л. 172-173. Заверенная машинописная копия с правками текста заверителем зелёными чернилами. Подпись заверителя (неразборчива) и дата — автограф зелёными чернилами; Ф. 329. On. 2. Д. 6. Л. 15 об. Черновой автограф.

Написано на половине листа писчей бумаги жёлтого цвета; текст и авторские правки — не светостойкие фиолетовые чернила.

Опубл.: Источник. 1993. №2. С. 16-17.

Направление: 
Государство: 
Датировка: 
1936.08.31
Период: 
1936
Метки: 
Источник: 
Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года: Документы и материалы. Москва. РОССПЭН. 2017
Архив: 
РГАСПИ. Ф. 17. On. 171. Д. 259. Л. 168-171. Заверенная машинописная копия (1-й экз.)


Письмо Н. И, Бухарина членам Политбюро ЦК ВКП(б) и А. Я. Вышинскому с просьбой быстрейшего разбора обвинений, прозвучавших в его адрес на судебном процессе 19-24 августа 1936 г.

27 августа 1936 г.

г. Москва

Всем членам Политбюро ЦK ВКП(б).
Копия — тов. Вышинскому

Дорогие товарищи!

Будучи в городах Средней Азии, я не имел никакого представления о процессе. Никакого вызова из Москвы — ни от ЦК, ни от Прокуратуры — я не получал. Приехав во Фрунзе, я случайно прочёл о показаниях Каменева. Я тотчас отправился в Ташкент, оттуда выслал телеграмму на имя тов. Сталина и немедленно на самолёте вылетел в Москву. Прилетел вчера, ночью читал газеты, не читанные вдалеке. И, пока мой разум ещё не помутился от того позора и бесчестья, которые созданы не столько фактом моей подследственности, сколько резолюциями, часть коих предполагает доказанной мою виновность (хотя следствие ещё и не начиналось, то есть только на основе заявлений мерзавцев Каменева и др.), я обращаюсь к вам с настоящим письмом.

Затруднительность положения усугубляется тем, что, несмотря на самолёт (и нарушение постановления о летании), я не поспел к суду, и, следовательно, не могу уже требовать очной ставки с Каменевым, Зиновьевым, Рейнгольдом. Моих обвинителей поделом расстреляли, но их обвинения живут.

Между тем, я не только не виновен в приписываемых мне преступлениях, но могу с гордостью сказать, что защищал все последние годы, и притом со всей страстностью и убеждённостью, линию партии, линию ЦК, руководство Сталина.

Прежде всего, я хотел бы сказать несколько слов о том, зачем, по всей вероятности, понадобилась Каменеву и К° клевета. Она понадобилась им, по-видимому, в следующих целях:

а) показать (в международном масштабе), что «они» — не одни: б) использовать хотя бы самый малый шанс на помилование путём демонстрации якобы предельной искренности («разоблачать» даже «других», что не исключает прятанья своих концов в воду); в) побочная цель: месть тем, кто хоть как-нибудь активно живёт политической жизнью. Каменев поэтому постарался, вместе с Рейнгольдом, отравить все колодцы —  жест очень продуманный, хитрый, рассчитанный. При таких условиях любой член партии боится поверить любому слову бывшего когда-либо в какой-либо оппозиции товарища.

«Правда» от имени партии писала в одной из передовых по поводу людей, имена коих фигурируют в заявлении тов. Вышинского (о следствии), что нужно убедиться, кто честен, а у кого камень за пазухой. Правильная постановка вопроса. Именно это и должно установить следствие.

В связи с этим я должен сказать, что со своей стороны я, вероятно, с [19]33 года оборвал даже всякие личные отношения со своими бывшими единомышленниками М. П. Томским и А. И. Рыковым. Как ни тяжела подобного рода самоизоляция, но я считал, что политически это необходимо, что нужно отбить, по возможности, даже внешние поводы для болтовни о «группе». Что это — не голословное утверждение, а реальный факт, можно очень просто проверить опросом шоферов, анализом их путёвок, опросом часовых, агентуры НКВД, прислуги и т. п. Впрочем, это, кажется, факт общеизвестный и никем не оспариваемый. Между тем, уже один этот факт уничтожает концепцию Каменева-Рейнгольда о сотрудничестве или связях с группой правых. Правых (лидеров) давным-давно уже не было.

Пафос власти у меня лично всегда отсутствовал — это тоже всем известно. А что касается партийной линии, то здесь у моих обвинителей полная путаница: с одной стороны, Бухарин де не согласен с генеральной] линией; с другой стороны, они с ген[еральной] линией согласны, но желают голой власти; в то же время Бухарин будто согласен с ними. Здесь такая же логическая подлая нечистоплотность, как и морально-политическая грязь. Между тем, желательно было бы знать, что за другую линию выставлял Бухарин? К сожалению, это уже неизвестно навсегда.

По существу дела. После познания и признания своих ошибок (освоение этих уроков во всём их объёме было, разумеется, процессом, а не однократным актом), я во всех областях с подлинной убеждённостью защищал линию партии и сталинское руководство. Я считал и считаю, что только дураки (если вообще хотеть социализма, а не чего-то ещё) могут предлагать «другую линию». Какую? Отказаться от колхозов, когда они быстрейше растут и богатеют на общественной основе? От индустриализации? От политики мира? От единого фронта? Или вопрос о руководстве. Ведь только дурак (или изменник) не понимает, что за победоносные вехи: индустриализация, коллективизация, уничтожение кулачества, две великие пятилетки, забота о человеке, овладение техникой и стахановство, зажиточная жизнь, новая Конституция. Ведь только дурак (или изменник) не понимает, что за львиные прыжки сделала страна, вдохновлённая и направляемая железной рукой Сталина. И противопоставлять Сталину пустозвонного фанфарона или пискливого провизора-литератора можно только выживши из ума.

Но я думаю, что троцкистско-зиновьевские мерзавцы лгали, когда они говорили о только-власти без линии. У Троцкого есть своя, глубоко подлая и, с точки зрения социализма, глубоко-глупая линия: они боялись о ней сказать; это — тезис о порабощении пролетариата «сталинской бюрократией», это — оплёвывание стахановцев, это — вопрос о нашем государстве, это — оплёвывание проекта нашей новой Конституции, нашей внешней политики и т. д. Но всё это бьёт в нос в такой степени, что подлецы не смели об этом даже заикнуться.

Я останавливаюсь на всём этом с такой подробностью вот почему. Доказать, что я действую искренне (без «камня за пазухой»), когда уже создана атмосфера (по милости подлецов, возведших двурушничество в чудовищно-всеобъемлющий принцип политики) полного априорного недоверия, можно только затратив много труда.

Теперь, однако, нетрудно понять, что с такой (троцкистской) линией я не могу иметь ничего общего по всему своему прошлому и настоящему.

С другой стороны, голода власти я никогда не имел, а ума не потерял настолько, чтоб на место Сталина прочить аптекарского ученика.

С третьей стороны, группа бывших правых лидеров перестала давным-давно существовать.

Где же место для чего-то (неизвестно чего?)?

Нет, товарищи! Со всей искренностью и любовью я защищаю общее дело, и никто не может мне предъявить обвинение в непартийности.

Но, однако же, ответьте — скажут мне — на «факты», о коих говорили Каменев, Зиновьев, Рейнгольд.

О чём говорил М. П. Томский с Каменевым в период работы последнего в издательстве «Академия», я совершенно не осведомлён, ибо не видался с М. П. Томским, как сказано выше. Каменев заявляет, что он поддерживал связь со мной и с Томским, и тут же утверждает, что он у Томского осведомлялся о моих настроениях. Это зачем, раз он разговаривал непосредственно со мной? А как раз именно здесь и запущена ядовитая мысль, отрава: Бухарин де не согласен с линией (в чём? в каких пунктах?), согласен с «нами» (но, ведь, вы, как раз согласны с линией?), а зато имеет особую «тактику»: хочет заслужить доверие, будучи двурушником...

Томского уже нет в живых, и я тоже не могу иметь с ним разговора... Но что мерзавец Каменев здесь хорошо спекулирует, это ясно. Все знают, что вовне я был гораздо более активен (что отчасти стоит в связи и с самим родом моей работы). Исходя из этого факта, он вкладывает в уста Томскому гипотезу (очень удобную для его, Каменева, целей). Подлый двурушник меряет здесь на свой аршин. Я и сейчас, вот этим письмом, борюсь за доверие. Но не для того, чтоб пакостить партии, а для того, чтобы иметь большие возможности работы: я не хочу падать жертвой подлой каменевской клеветы...

Хуже всего то, что эти убийцы говорят, будто я был с ними «согласен» или им «сочувствовал». Нигде не сказано, в чём согласен, в чём сочувствовал. Подлецы молчаливо вставляют сюда, очевидно, и террор, но нигде об этом не говорят прямо. Легко объяснить, почему. Не «своим» они об этом и не могли сказать, ибо сразу же бы «про сыпались». На этом была построена у них вся система их отвратительной, подлейшей в истории, практики. Поэтому, речь никогда не шла — и не могла идти — о терроре. А между тем подлый намек (в расплывчатости самой формулировки) дан. Для чего? Для того, чтобы топить честных людей в той же вонючей яме с целью, о коей уже говорил в самом начале письма.

Теперь необходимо сказать о пресловутых «связях» (моих). С Рейнгольдом я не имел удовольствия видеться, хотя он наиболее «осведомлён» (откуда?). С Каменевым, этим потенцированным стервецом (в последний период, о котором, собственно, и идёт речь: я, ведь, не отрицаю своего тяжкого преступления в более ранний период и пресловутого разговора, «записанного» Каменевым и переданного им Троцкому) я виделся три раза и вёл три деловых разговора. Все они относятся к тому времени, когда К[аменев| сидел в «Академии», намечался Горьким в лидеры Союза писателей, и когда ЦК ВКП(б) постановил, чтобы мы, академики-коммунисты, проводили его директором Института литературы и искусства Ак[адемии] наук (на место, кое раньше занимал умерший А. В. Луначарский). Мы должны, значит, были даже агитировать за Каменева среди беспартийных академиков, — никто и не подозревал, что за гнусная змея вползает туда. И ЦК не знал. И никто из нас не знал. И я не знал. Тогда ему доверяли. Статьи его печатались в «Правде».

Так вот мои три разговора (самое существенное):

Первый разговор. Я спросил К[аменева], не возьмётся ли он вести, как намечаемый глава литературы, литературный отдел газеты, — тогда я, мол, поговорю об этом с тов. Сталиным. Ответ гласил (примерно, за смысл ручаюсь): «Я хочу вести тихую и спокойную жизнь, чтоб я никого не трогал, и меня чтоб никто не трогал. Я хочу, чтоб обо мне позабыли, и чтоб Сталин не вспоминал даже моего имени».

После этой декларации обывательщины и «тихой жизни» я предложение своё снял. Т[аким] о[бразом], К[аменев] не только не посвящал в свои планы контрреволюции, но весьма основательно от меня маскировался, что и не удивительно. А теперь лжёт злодейской и кровавой ложью.

Второй разговор был у нас в редакции в связи с какой-то печатавшейся у нас Каменевской статьёй (он тогда, как сказано выше, печатался и в «Правде»).

Третий разговор был в общежитии Академии наук, где останавливался всегда и я (мы тогда провели К[амене]ва, по постановлению ЦК, в вышеназванный институт директором). Там, в общежитии, были общие обеды, чаи, ужины, и все сидели за одним столом. Я читал вслух какую-то свою большую статью (академическую). Из политически важных вещей в памяти остался такой, примерно, диалог между Каменевым) и мной:

Кам[енев]: «Как дела?»

Я: «Прекрасно, страна растёт, руководство блестяще маневрирует и управляет».

Кам[енев]: «Да, маневрирует и управляет».

Точка. Тогда я не обратил достаточного внимания на полуиронический, очевидно, тон. Теперь у меня это всплыло в памяти.

Но из этого вытекает, что Каменев прекрасно знал о моих партийных взглядах. А что он налгал, как негодяй?

Значит, «связи» с Каменевым не носили никоим образом преступного характера. ЦК «ставил» Каменева на работу и с ним приходилось работать. Теперь только открылось, что Фриц Давид — террористическая сволочь. А недавно он ещё печатался в «Правде». Здесь речь идёт не о нелегальных связях совместно действующих единомышленников-заговорщиков, а о чём-то совсем другом, что нельзя ставить в вину (если можно упрекать, то в недостаточной изощрённой бдительности). Часто, однако, в острые моменты истории некоторые не замечают этой капитальной разницы, а многие трусят и дрожат априорно. Но здравый смысл требует здесь дифференцированного подхода: иначе можно наделать крупнейших ошибок...

Теперь о Рейнгольде. Мне неизвестен разговор Томского с Зиновьевым в 1932 г., о чём говорит Рейнгольд. Что касается фразы: «Связь с Бухариным поддерживалась через Карева — активного зиновьевца, который был тесно связан с двумя террористическими группами: Слепкова и Эйсмонта», то замечу следующее:

Во-1) Карева я неоднократно встречал в Ак[адемии] наук, и при том, главным образом, на квартире управделами Академии, Ст. Волынского, старого, испытанного чекиста, который «сопровождал» Троцкого при высылке в Константинополь. Здесь Карев был свой человек, друг дома («Коля Карев»), и при такой специфической ситуации я никак не мог предполагать, что в Кареве сидит террорист. Ни намёка, ни на какие разговоры о терроре здесь, разумеется, не было. Может, это считать за «связь»? Тогда она была и у Волынского, и у его жены, и у всех академиков, кои часто торчали на этой квартире.

Во-2) Я ровно ничего не знал о группе Эйсмонта до разбора этого дела в ЦК; и уж подавно не знал, что Карев был с ней в каких-либо отношениях (если вообще Рейнгольд здесь говорил правду, о чём не мне судить).

В-3) Мне до сих пор неизвестно, чтобы группа Слепкова, группа контррев[олюционн]ая, была террористической. Правда, тов. Сталин самолично показывал мне ряд документов, из коих было видно, что эти люди у меня «вырвались из рук» (Сталин) уже давно, что давно они мне не доверяли, а некоторые считали предателем, что они ушли далеко, что где-то на периферии и здесь иногда всплывали террористические гнусные разговоры, о коих я из этих документов только и узнал. Но до сей поры я не знаю, что группа была террористической. Описания пресловутой конференции, которые мне в свое время давали по распоряжению тов. Сталина, не содержали ни намека на террор. А это было последнее, что я знал о группе Слепкова.

Следовательно, и из «сообщения» Рейнгольда ничего не получается. С кем бы и как Карев ни был связан, со мной он был «связан» литературно-философскими беседами на квартире у Ст. Волынского, и я не имел — и не мог иметь — вплоть до прочтения газет с отчетами о процессе, ни малейшего представления о его террористической роли.

Мне хочется, наконец, сказать несколько слов о своей заграничной поездке. Вы, вероятно, знаете, что на моем докладе в Париже никто иной, как троцкисты, произвели враждебную демонстрацию и были выведены нашими боевиками. Вы, б[ыть] м[ожет], знаете и о том, что парижские троцкисты готовились сделать мне и более крупные неприятности, и что наша агентура просила меня поэтому во что бы то ни стало переехать из отеля в полпредство; что даже французская полиция выставила для моей охраны наряды полисменов, ибо ждали нападения на мою личность... Признаюсь, пасть под такими ударами было бы много лучше, чем пасть под ударами каменевской клеветы, подхваченной своими, близкими, товарищами (см. некоторые резолюции). Я сейчас потрясён до самого основания трагической нелепостью положения, когда, при искреннейшей преданности партии, пробыв в ней 30 лет, пережив столько дел (ведь, кое-что я делал и положительное), меня вот-вот зачислят (и уж зачисляют) в ряды врагов — да каких! Перестать жить биологически — стало теперь недопустимым политически. Жизнь при политической смерти не есть жизнь. Создаётся безысходный тупик, если только сам ЦК не снимет с меня бесчестья. Я знаю, как теперь стало трудно верить, после всей зловонной и кровавой бездны, которая вскрылась на процессе, где люди были уже нелюди. Но и здесь есть своя мера вещей: не все люди из бывших оппозиционеров двурушники.

Пишу вам, товарищи, пока есть ещё капля душевных сил. Не переходите грани в недоверии? И — прошу — не затягивайте дела подследственного Николая Бухарина: и так мне сейчас жить — тяжкая смертельная мука, — я не могу переносить, когда даже в дороге меня боятся — и, главное, без вины с моей стороны.

Что мерзавцев расстреляли — отлично: воздух сразу очистился. Процесс будет иметь огромнейшее международное значение. Это — осиновый кол, самый настоящий, в могилу кровавого индюка, налитого спесью, которая привела его в фашистскую охранку. У нас даже мало оценивают, мне сдается, — это международное значение. Вообще жить хорошо, но не в моём положении. В 1928-29 преступно наглупил, не учитывая всех последствий своих ошибок, и вот даже теперь приходится расплачиваться такой ужасной ценой.

Привет всем вам. Помните, что есть и люди, которые искренне ушли от прошлых грехов, и которые, что бы ни случилось, всей душой и всем сердцем (пока оно бьётся) будут с вами.

Николай Бухарин.

Некоторые добавочные факты.

Должен, чтобы не было недоразумений, сказать, что за годы моей работы в НКТП и «Известиях», куда ко мне ходило и ходит много всякого народу с разными просьбами, жалобами и т. д., бывали случаи встреч, о коих кратко упоминаю.

1. В НКТП (не помню уж, в котором году) прямо от Серго ко мне зашёл И. Н. Смирнов, сказал, что был в Самаре (или Саратове?), где «голодает» Рязанов и его жена больная, нельзя ли тому помочь. Я что-то обещал справиться, кажется, звонил в ЦИК.

2. В «Известия» внезапно заявился однажды Рязанов, с орденом на груди (года не помню, но его легко установить, т. к. тогда ему было разрешено приехать лечить больную жену). Когда я у него спросил, что он сотворил с документом, он вскипел, стал стучать кулаком и заявил, что никогда не признает своей вины. Скоро ушёл.

3. Как ни старался я избежать посещения А. Шляпникова, он меня всё-таки поймал (это было в этом году, незадолго до его ареста) в «Известиях», просил передать письмо Сталину; я сказал своим работникам, чтобы больше его не пускали, потому что от него «политически воняет» (он ныл: «не за границу же мне бежать» и в таком же роде). Его письма, которые он оставил, я не пересылал, видя его настроения.

4. На квартире у Радека, вскоре после моего назначения в «Известия», я однажды вечером встретил Зиновьева (тогда он был в «Большевике» и пришёл к Радеку за книгами): мы заставили его выпить за Сталина (он жаловался на сердце); Зин[овьев] тогда пел дифирамбы Сталину (вот подлец!).

5. Однажды я пришёл к Радеку в Дом Правительства, чтобы прочитать ему, как члену редколлегии, только что написанную мной статью и там встретил длинного, худого человека. Я быстро прочитал статью, а он почти тотчас ушёл. Я узнал, что это был Мрачковский. Радек сказал мне, что он его не мог вытолкать, что велел жене, чтобы больше она его не пропускала, и был очень недоволен его вторжением. Факты эти известны, ибо все посещения в Доме Правительства регистрируются у швейцаров.

Два последние случая, по-моему, не бросают на Радека никакой тени. Я верю в его искренность по отношению к партии и Сталину. Я неоднократно с ним беседовал на острые политические темы: он продумывает их очень добросовестно и во всех выводах крепко стоит на партийной позиции. В малых, кухонных, делах у нас не раз бывали конфликты, и я бывал отнюдь не в восторге от его поведения. Но в большой политике у него, насколько я могу судить, безусловная партийность и огромное уважение, и любовь к Сталину и другим руководителям партии.

6. Звонил однажды Астров, но я его не принял.

Добавляю, что людям такого типа, как я или Радек, иногда трудно просто вытолкать публику, которая приходит: это подчас роняет престиж человека, точно он безмерно

трусит («как бы чего не случилось»). Ко мне, напр[имер], приходили в свое время просить за О. Мандельштама (Б. Пастернак. Дело решил тов. Сталин), за С. Вольского (т. Сталин приказал его немедленно освободить по письму его, Вольского, бывшей жены) и т. д. и т. п.

Тут нужно знать меру, но далеко не всегда можно и не всегда нужно обязательно избегать аналогичных посещений. Упомяну ещё о случае, бывшем несколько месяцев тому назад. Ко мне пришёл в «Изв[естия]» б[ывший] секретарь Томского, Н. И. Воинов, и сказал мне, что Т[омск]ий — в полном одиночестве, в мрачной депрессии, что к нему никто не заходит, что его нужно ободрить; он просил меня зайти. Я не выполнил этой человеческой просьбы, подчинив свое поведение вышеупомянутой политической норме. А может, это в данном случае была ошибка. Ведь, и пессимистические политические настроения нередко вырастают на неполитической почве, которая, в свою очередь, может быть производной от политики.

В заключение я должен, товарищи, прямо сказать: я сейчас ни физически, ни умственно, ни политически не в состоянии появляться на работе (хотя и срок моего отпуска ещё не кончился: он кончается только 1 сентября). Я не могу ничего ни приказывать, ни требовать, когда я подследственный и заушаемый заранее в резолюциях. Я глубоко благодарен ЦК, что он не снял меня с «Известий». Но я прошу понять, что работать фактически смогу только после того, как с меня будет снят позор каменевских клевет. Я разбит настолько, что буду сидеть или на квартире или на даче, и буду ждать вызова со стороны ЦК или Прокуратуры.

С комм, приветом Н. Б.
27 августа 1936 г.
Москва

Пометы:

Л. 53 .В левом верхнем углу поверх машинописного текста: Читал К. Ворошилов (зелёные чернила), Читал А. Андреев (красные чернила), В. Чубарь (синий карандаш), Читал Ежов (красный карандаш).

Д. 236. Л. 68-82. Чистовой автограф. Написано фиолетовыми чернилами на половинках писчей бумаги; Два первых листа (Л. 83 и Л. 84) машинописной копии документа (1 и 3 экз.) с пометами: Л. 83 — на верхнем поле красным карандашом: От Бухарина Н.И. и в левом верхнем углу синим карандашом: Архив; Л. 84 автограф простым карандашом: Читал. Надо обсудить Молотов, красным карандашом: Читал С. Орджоникидзе.

Опубл.: Источник. 1993. №2. С. 7-12.

Направление: 
Государство: 
Датировка: 
1936.08.27
Период: 
1936
Метки: 
Источник: 
Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года: Документы и материалы. Москва. РОССПЭН. 2017
Архив: 
РГАСПИ. Ф. 17. On. 171. Д. 236. Л. 53-66. Машинописная копия (2-й экз.); Ф. 17. Oп. 171

Просмотров: 269
Search All Amazon* UK* DE* FR* JP* CA* CN* IT* ES* IN* BR* MX
Search Results from «Озон» Отечественная история
 
Леонид Парфенов Намедни. Наша эра. 1971-1980
Намедни. Наша эра. 1971-1980
Том книжного проекта "Намедни" про годы 1971–1980 – это панорама эпохи, которую назовут застоем: растущий дефицит всего и массовое диссидентство, "Союз" – "Аполлон" и безрезультатная борьба с пьянством, повторы "Семнадцати мгновений" и "Иронии судьбы", стабильное Политбюро во главе с "лично Леонидом Ильичом" и фарцовка джинсами, Высоцкий и Пугачева, "Жигули" и Афган. Притом что это "тучные годы" дорогой нефти настоящей энергетической сверхдержавы, которая тягается с Америкой на равных, проводит образцовую Олимпиаду, а над ее сателлитами никогда не заходит солнце. В сравнении с телеверсией объем многократно расширен и дополнен, в книге свыше 500 фотографий, рисунков, карикатур и других иллюстраций....

Цена:
2259 руб

Юрий Жуков Иной Сталин. Политические реформы в СССР в 1933-1937 гг.
Иной Сталин. Политические реформы в СССР в 1933-1937 гг.
Как Сталин ещё в 1920-м году пытался предотвратить распад СССР, случившийся в 1991-м, и кто ему в этом помешал? Зачем и каким образом захватывал руководство в партии большевиков? Почему именно Сталин, а не Троцкий, Зиновьев или Бухарин вышел победителем из схватки за лидерство в партии? К чему он стремился, чего добивался всю жизнь? Только ли бесконтрольной власти? Скрывал ли он свои замыслы, цели или же действовал открыто? Как шла аппаратная борьба внутри команды самого Сталина? В чём состояла истинная подоплёка "сталинских репрессий"? Какие реформы в СССР он пытался проводить - успешно и безуспешно? Почему важнейшие материалы о деятельности Иосифа Сталина, раскрытые в перестроечные годы, были в 1996 году вновь засекречены? Мог ли Сталин быть единственным и полновластным творцом советской истории на всём отрезке с 1922 по 1953 год? Кому выгодна мифологизация фигуры Сталина? Возможно ли сегодня создание его исчерпывающей политической биографии? Историк Юрий Жуков пытается уйти от всех предвзятых точек зрения, от всех мифов - как положительных, так и отрицательных - и показывает нам иного Сталина - живого человека со своими интересами, страстями, сомнениями, недостатками и заслугами....

Цена:
539 руб

Инна Шихеева-Гайстер Дети врагов народа. Семейная хроника времен культа личности 1925-1953
Дети врагов народа. Семейная хроника времен культа личности 1925-1953
Отец автора этих мемуаров, Арон Израилевич Гайстер, в момент ареста в 1937 году занимал пост заместителя Наркома земледелия СССР. Как это водилось в сталинские времена, все члены его семьи были объявлены "родственниками врага народа", и для них началось хождение по тюремным и лагерным мукам.
Воспоминания Инны Ароновны Шихеевой-Гайстер первоначально были записаны на магнитофон и предназначались только для узкого семейного круга. Но вскоре стало ясно, что живость и яркость повествования, обилие фактического материала, точность деталей и характеристик превращают ее рассказ в настоящую трагическую повесть, способную тронуть сердца сотен читателей, добавить новые краски в воссоздаваемую по частям картину советской эпохи....

Цена:
480 руб

 Реформы в России с древнейших времен до конца XX века. В 4 томах. Том 4. 1917-1991 года
Реформы в России с древнейших времен до конца XX века. В 4 томах. Том 4. 1917-1991 года
История России, как и многих других стран, чрезвычайно богата разного рода реформами. Если реформы осуществлялись своевременно и были адекватны вызовам времени, то они, с одной стороны, позволяли снять напряжение в обществе, обеспечивали его стабилизацию и способствовали динамизму развития той или иной страны. Если же реформы осуществлялись с опозданием, то они приводили к социальным взрывам. Исторический опыт России убедительно показал, что несвоевременное и фрагментированное проведение реформ неоднократно приводило страну на грань национальной катастрофы, к трагическим издержкам и невосполнимым утратам. Поэтому осмысление причин эффективности или несостоятельности реформ продолжает оставаться одной из актуальных исследовательских задач. Неслучайно, что проблема реформ в России уже давно стала устойчивой исторической традицией в отечественной и зарубежной историографии. Однако до настоящего времени нет крупных обобщающих исследований, посвященных комплексному изучению данной темы, за весь исторический период развития страны, начиная с древнейших времен до настоящего времени. Отсутствие подобного рода масштабных трудов затрудняет понимание общих закономерностей и особенностей реформистского способа обновления всех сторон жизнедеятельности и жизнеобеспечения в соответствии с историческими реалиями соответствующих эпох и в контексте вызовов общемирового развития. Это как раз обусловливает значение и научную актуальность представляемого многотомного издания. Данный том посвящен истории реформ в России в 1917-1991 гг....

Цена:
619 руб

А.Н. Почтарёв За фасадом строительства советского ВМФ
За фасадом строительства советского ВМФ
В 1926 году Советом труда и обороны СССР были одобрены грандиозные планы развития Военно-Морских Сил Рабоче-Крестьянской Красной Армии (ВМС РККА), которые должны были стать одними из сильнейших ВМС мира. План грандиозного строительства советского флота родился в недрах Научно-технического морского комитета во главе с бывшим контр-адмиралом Н.И.?Игнатьевым. Комитет состоял из семи секций, в основном возглавлявшихся бывшими морскими штаб-офицерами. Непосредственно над проектом большого судостроения работали начальник штаба Балтийского флота, бывший лейтенант А.А. Тошаков и Н.И.?Игнатьев. Этот проект был утвержден Реввоенсоветом СССР 24 августа 1926 года, а вскоре в Ленинграде приступили к исполнению плана судостроения 1-й очереди.В 1928 году в Советском Союзе началась первая пятилетка, а вместе с ней и индустриализация. Кораблестроительные планы стали воплощаться в жизнь. В 1932 году был сформирован Тихоокеанский флот, а в 1933?м — Северный флот. Основой военно-морской мощи Советского флота должны были стать линкоры типа «Советский Союз», и строительство современного флота являлось одной из приоритетных задач СССР.Однако на фоне внешнего благополучия в конце 20-х годов репрессии, никогда не утихавшие в стране, обрушиваются и на строящийся советский ВМФ. До начала войны по разным надуманным «преступлениям» были осуждены десятки крупных военно-морских деятелей, опытных морских офицеров и матросов. Основанная на обширном архивном материале, книга А.Н.?Почтарёва подробно рассказывает о печальных событиях того времени....

Цена:
354 руб

Анна Иванова Магазины "Березка". парадоксы потребления в позднем СССР
Магазины "Березка". парадоксы потребления в позднем СССР
Операции с иностранной валютой считались в СССР уголовным преступлением, культ западных товаров среди советских граждан был постоянным объектом критики в газетах, а существование привилегированного снабжения официально отрицалось. Тем не менее государственные магазины "Березка", в которых определенные группы советских граждан могли покупать дефицитные импортные товары за валюту и ее заменители (сертификаты и чеки), успешно функционировали по всему Советскому Союзу. Более того, они стали важной частью позднесоветской повседневности. Американские джинсы, японские магнитофоны и итальянские сапоги покупали в "Березках" не только дипломаты или артисты, выезжавшие на гастроли, но и советские рабочие, оказывавшие "техническую помощь" в странах третьего мира, диссиденты, получавшие валютные переводы из-за рубежа, а также обычные советские граждане, которые отваживались покупать валютные заменители на черном рынке за рубли. Магазины "Березка" воспринимались в советском обществе одновременно и как эталон потребления, и как пример социальной несправедливости. В книге Анны Ивановой розничная валютная торговля в позднем СССР впервые становится объектом исторического исследования. Автор рассматривает причины появления магазинов "Березка", описывает категории советских граждан, имевших доступ в "закрытые" валютные магазины, и образ валютной торговли в официальном дискурсе и среди потребителей. Книга основана на документах из центральных и республиканских архивов, материалах советской прессы, воспоминаниях и личных интервью как с работниками, так и с пользователями системы валютной торговли. 2-е издание...

Цена:
499 руб

 Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Январь 1922 - декабрь 1936
Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Январь 1922 - декабрь 1936
Данный том — один из сборников документов, посвященных роли Владимира Ульянова (Ленина) и Иосифа Джугашвили (Сталина) в создании советских карательных органов и использовании их в качестве инструмента государственного управления и укрепления режима диктатуры....

Цена:
925 руб

 Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937-1938
Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937-1938
Данный том - один из сборников документов, посвященных роли Владимира Ульянова (Ленина) и Иосифа Джугашвили (Сталина) в создании советских карательных органов и использовании их в качестве инструмента государственного управления и укрепления режима диктатуры....

Цена:
1233 руб

Ю. Л. Косенкова Советский город 1940-х - первой половины 1950-х годов. От творческих поисков к практике строительства
Советский город 1940-х - первой половины 1950-х годов. От творческих поисков к практике строительства
Монография посвящена восстановлению и реконструкции городов СССР в последние годы Великой Отечественной войны и послевоенное десятилетие. Преимущественное внимание уделяется исследованию особенностей архитектурно-градостроительного мышления этого времени, выявляется специфика концептуально-творческих, организационно-управленческих, практических аспектов послевоенного советского градостроительства.

Книга предназначена для архитекторов, искусствоведов, историков....

Цена:
2505 руб

Ленин о культуре и искусстве
Ленин о культуре и искусстве
Москва, 1956 год. Искусство.
С портретом В.И.Ленина.
Издательский переплет. Сохранность хорошая.

Сборник «Ленин о культуре и искусстве» рассчитан на широкие читательские круги.
В издание включены тексты произведений и отрывки из работ В.И.Ленина, содержащие высказывания по вопросам культуры, литературы, искусства.
По характеру материала Сборник делится на разделы: «Статьи. Речи», «Письма», «Директивы. Распоряжения. Постановления», «Пометки. Поручения». Внутри каждого раздела произведения В.И.Ленина расположены в хронологическом порядке. Исключение сделано для статьи «Партийная организация и партийная литература», которой открывается Сборник.
Небольшие отклонения от указанного принципа расположения материала допущены еще в нескольких случаях, когда представлялось целесообразным сгруппировать документы, посвященные одному и тому же вопросу (например, письмо Ленина и Постановление СНК, касающиеся улучшения условий работы академика И.П.Павлова, и др.).
В Приложения включены воспоминания современников о В.И.Ленине, представляющие интерес в связи с темой настоящего Сборника....

Цена:
429 руб

2014 Copyright © PoliticWar.ru Мобильная Версия v.2015 | PeterLife и компания
Пользовательское соглашение использование материалов сайта разрешено с активной ссылкой на сайт. Партнёрская программа.
Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика Яндекс цитирования